mmekourdukova (mmekourdukova) wrote,
mmekourdukova
mmekourdukova

Categories:

несложное о знаке и символе

В знак (символ, знамение, признак)  нашего замирения с френдом, на которого я жалилась в предыдущем подзамке, а также по просьбам некоторых трудящихся, запощу обширную цитату из самой себя. Отдельные малые кусочки из этого текста тут уже обсуждались, а теперь повешу сразу полглавы, под замком на всякий случай.
 
Итак, что же такое знак? Простейшее производное от глагола «знать» – нечто такое, о чём знают, что оно обозначает некую вещь, феномен, идею и т. п. Не «в котором видят», а «о котором знают» – однажды выучили и с тех пор знают.
 
Таковы, например, буквы алфавита в фонетических системах письменности. Знак «Р» в кириллице означает раскатистый альвеолярный согласный звук, а в латинице губной глухой. Что не мешает нам ни на секунду не задумываясь прочитывать этот знак правильно в зависимости от контекста – то есть кириллицы или латиницы. А если нам придётся изучать грузинский, то мы безо всякого сожаления отодвинем в сторонку в нашем сознании такой привычный нам значок, эту вертикальную черточку с головкой вправо, и водворим на его место ту конструкцию из дугообразных линий, которой пользуются грузины. Она будет послушно «р-рычать», не хуже кириллического «Р» и «R» латиницы, когда мы освоимся с непривычным алфавитом. Но, увидев этот алфавит впервые, мы никак не сможем просто по внешнему виду вычислить «рычащий» значок – он «не зарычит» даже для коренного грузина, если тот неграмотен.
 
То же и на уровне слов – звучащих и писаных. Звукосочетание, передаваемое кириллическими знаками как «боль», означает по-русски неприятное ощущение, а по-французски – суповую чашку. Звукосочетание «год»,  которым мы обозначаем временные границы одного обращения Земли вокруг Солнца,  для англичанина будет обозначать бога, или, страшно сказать, Бога.  А вот наше «бог» обозначает для англичанина – торфяное болото... При нынешнем развитии туризма и связанном с ним поверхностном полиглотстве развелось множество шуточек и анекдотов, связанных с условностью «звукознаков» человеческой речи, устной и письменной: звукознак какого-либо высокого понятия на другом языке может означать что-то совсем обыденное, а вполне невинное бытовое словосочетание на другом языке звучит изощрённой бранью. Глобализация заставляет крупные фирмы платить переводчикам бешеные деньги за то, чтобы те, переворошив десятки словарей, удостоверились: название нового продукта или даже самой фирмы ни на каком языке не означает никакой гадости... Пожалуй, следует скорее удивляться тому, что звуки и письменные знаки языков мира сравнительно редко устраивают нам такие неприятности. В подавляющем своём большинстве звуки любого языка вообще ничего – ни правильного, ни сколько-нибудь осмысленного, ни даже глупого и смешного – не значат для того, кто им не владеет.
 
Не следует думать, что только вербальные знаки (сонорные и визуальные) могут быть условными и никак не связанными с несомым ими содержанием. Есть и невербальные знаки с теми же свойствами. Например, вы живёте в густонаселённой коммуналке, где на дверях красуется табличка: Петрову один звонок, Сидоренко – два, Лурье – три, а вам – целых пять. Вы просто не замечаете однократных и двухкратных звонков, и только после третьего начинаете прислушиваться. Но вот вы переехали в другую коммуналку, где, согласно существующему уставу, вам полагается два звонка. Что же, ваше самосознание получило тяжкую травму и вы почувствовали, что вас неправедно отождествили с Сидоренко? Ничуть не бывало, с этим новым знаком вы осваиваетесь немедленно и навеки – то есть, конечно, до следующего переезда...
 
В этом примере условно-значимым было число звуковых сигналов, но условно-значимым может быть и сам сигнал. Одна и та же сирена может оповещать и о начале рабочей смены, и о её окончании, и о воздушной тревоге, и об учебной; может сопровождать движение пожарной или милицейской машины, а может и вовсе ничего не значить для того, кто слышит её издали и никаких последствий для себя не предвидит. И обратно – для обозначения любой из вышеописанных ситуаций не обязательно применять сирену. Для подъёма или отбоя, для тревоги или сбора можно ударить в колокол или просто в рельс – никому и в голову не придёт сказать, что этот знак не годится, что битьё в рельс вовсе не то значит, что тут уместна только сирена...
 
Но довольно о сонорных знаках, нам важнее визуальные. Дорожные, например, – тем более, что теперь это настоящий международный код. Немцы и китайцы, русские и австралийцы, весь цивилизованный мир одинаково читает (каждый на своём языке) несложные иероглифы «стоянка запрещена» или «обязательный поворот влево». Мы не случайно заговорили об иероглифах – изобретатели дорожных знаков пользовались тем же принципом, что применяется в собственно иероглифической письменности: понятие визуализируется сколь возможно более прямым и простым путём, так, чтоб полученный знак чем-то был связан с понятием, облегчал восприятие, запоминание, последующее узнавание. «Связывать» по-гречески «συμβαλλειν» – то есть, теперь мы имеем дело не просто со знаком, а с символом. Знак может быть вовсе никак не связан с тем, что он обозначает, а вот символ уже по самому определению является носителем такой связи. Он придумывается для обозначения определённого понятия, и для другого понятия оказывается неподходящим. Для понятия «въезд запрещён» выбрали горизонтальный барьер на красном фоне – идея вполне прочитывается, и никому не придёт в голову обозначить таким образом обязательный поворот влево. Для этого рисуется стрелка влево, которая, в свою очередь, никак не годится для знака «стоянка запрещена». Вот два автомобильчика рядом в красном кольце запрета – это явно не знак «въезд запрещён», а вот цифра «60» в таком же красном кольце – вряд ли это значит «уступи дорогу»! Но... не всё так гладко, как хотелось бы. Символ связан с обозначаемым понятием, но всё же не является его точным эквивалентом. Отсюда некоторая двусмысленность, а иногда и многосмысленность возможного прочтения: стрелка влево – поворот налево позволителен или обязателен? Барьер-«кирпич» – сюда нельзя въезжать или здесь вообще следует прекратить всякое движение? Цифра «60» – езжай со скоростью точно 60 км/час, или от 60 и выше?.. ах, не более 60 км/час, оказывается... Кто бы мог подумать... Подумать можно и то, и другое, и ещё третье – затем на водительских курсах и заставляют выучивать точное значение дорожных знаков, что эти символы сами по себе всё-таки не выражают обозначаемые понятия, хотя и намекают на них очень прямолинейно. А казалось бы, ничего нет проще, чего там выражать-то, всего-то несколько практических советов, команд и запретов...
 
Что же тогда и говорить об иероглифах, призванных отразить всё богатство развитой человеческой мысли, сложнейший мир природных и рукотворных объектов, отвлечённых понятий, душевных состояний! Позволим себе только один пример – и даже не из самых сложных и парадоксальных.
 
Вот иероглиф «счастье», он состоит из двух простых элементов: крыша, а под ней – женщина. Казалось бы, символ найден вполне удачно – что ещё нужно человеку! Ну, положим, для прекрасной половины человечества (добавим: нормально ориентированной) под крышей следовало бы рисовать мужчину, но в конце концов этим можно и пренебречь... Интересами ненормально ориентированных мужчин иероглиф тоже пренебрегает. И интересами убеждённых холостяков и мизантропов. И монахов. И всех, кто ставит профессиональную, научную, творческую деятельность выше семейных радостей. И безнадёжных алкоголиков с наркоманами. Все они, пользуясь общепринятым иероглифом, формально соглашаются с точкой зрения некого умозрительного нормально ориентированного, здорового и несколько ограниченного мужичка, которому для счастья необходима и достаточна некая крыша, а под ней – бабёнка. Но даже если предположить, что всё человечество вполне разделяет точку зрения на счастье этого среднестатистического мужичка (счастье = крыша, а под ней женщина), то из этого ещё не следует обратного (крыша, а под ней женщина = счастье). Покажите европейцу этот самый иероглиф и предоставьте ему угадать, какое понятие за ним скрывается. Даже объяснив значение обоих элементов, вы совершенно не обязательно наведёте испытуемого на мысль о счастье. Самыми распространёнными толкованиями будут: «домохозяйка», «вдова», «заключённая» – как видим, счастьем тут даже и не пахнет. Вот вам и символ. Вот вам и связь между объектом и его обозначением. Всякий символ, вот ведь беда-то какая, во-первых, не очень-то прочно связан с понятием, которое он призван представлять, а во-вторых, может оказаться связанным ещё со многими совсем другими понятиями. С одной стороны, счастье вовсе не обязательно имеет вид женщины под крышей, а с другой стороны, женщина под крышей вполне может вызывать ассоциации с иными понятиями, нежели счастье.
 
Да, единожды выучив значение иероглифа, дорожного знака, религиозного символа, мы сохраняем это значение в своём сознании и без труда, без лишней рефлексии прочитываем и применяем его, усваивая и поддерживая существующую внутри той или иной культуры ту или иную конвенцию. Потому-то столь устойчива иероглифическая письменность, потому вот уже чуть ли не два тысячелетия христианские священные изображения передают при помощи простеньких символических элементов глубины богословской премудрости... простите, не передают! Обозначают!
 
Чтобы прочесть это обозначение, нужно, во-первых, уже заранее иметь представление об этих богословских глубинах, а во-вторых, быть «в курсе» конвенции, по которой такие-то простые символы и знаки означают такие-то сложные вещи. Это так же, как с дорожными знаками или с буквой «Р» – чтобы её прочесть, нужно знать о существовании соответствующего «рычащего» звука и о том, что в кириллическом алфавите оный звук передаётся этим значком. Есть языки, в незапамятные времена имевшие письменность, а затем её утратившие – в силу политических или экономических катастроф, в результате завоеваний и прочих бедствий. Язык продолжал существовать и меняться, иногда даже превращаться в другой; спустя столетия он мог обрести письменность на иной графической основе, а те исконные, древние значки оставались мёртвыми и немыми: египетские иероглифы, ассирийская клинопись, глаголическое письмо древних славян, руническое письмо языческого Севера... И только в последние два столетия их вновь начали расшифровывать учёные-филологи, часто – люди совсем иной культуры и языка (ассирийская и египетская письменность ожили благодаря усилиям христиан-европейцев). Но расшифровка эта никогда не бывает точной в отношении звучания речи: тот язык, то произношение уже не восстановить никогда.
 
А может ли произойти подобное с символическим языком иконы? Ещё как может. Да уже и произошло – в сознании миллионов дехристианизированных обитателей той территории, которая когда-то была христианским миром. А в сознании христиан? – Тоже может. Западные христиане, понаслышке знакомые с традиционной иконой, очень часто не понимают значения греческих аббревиатур, круга мандорлы, восьмиугольного нимба, трёх звёзд на мафории Богородицы, предписанных каноном цветов некоторых объектов... Это не значит, что Западная Церковь забыла основные догматические положения христианства, обозначаемые этими символами – это значит всего только, что позабыта символическая связь между богословскими тезисами и условными приёмами обозначения оных. Впрочем, связь эта легко восстанавливается: в наше время она уже зафиксирована письменно, и даже в совсем нецерковной литературе – в трудах по истории христианского искусства.
 
А в Восточной Церкви, до сих пор нерушимо хранящей традицию иконы, – может ли случиться такой разрыв связи? Поспешим утешить читателя: нет, не может – там, где речь идёт об основополагающих вероучительных догматах. Иконы Христа и Матери Божией постоянно присутствуют во всяком храме и всяком жилище верных – значит, и основные знаки-символы главнейших богословских истин постоянно возобновляются в сознании верных. Да, но ведь, кроме главнейших, есть и второстепенные – как обстоит дело с ними? И вот здесь следует отметить важный факт: знаки и символы второстепенных богословских тезисов в традиционной иконописи
а) редки;
б) факультативны;
в) легко «теряются», предаются забвению.
 
Дадим несколько примеров факультативности такой символики.
 
– Мандорла (сияющий круг или овал, нечто вроде второго, широчайшего, нимба) окружает фигуру Христа на многих иконографических изводах «Сошествия во Ад» – но далеко не на всех. А вот на любой иконе Преображения мандорла – неизменный, обязательный атрибут. Резон? – В «Преображении» это сияние видели свидетели, оно таким образом одновременно относится к «литературной» части сюжета, а в «Сошествии» оно, собственно говоря, дублирует нимб – поэтому не является обязательным. Так же обстоит дело и с наличием мандорлы вокруг Младенца в иконах «Знамение» – иногда это серия концентрических кругов, иногда лишь окружность (линия), а иногда и линии нет – Младенец пишется прямо на фоне мафория Богородицы. 
 
– Крылья св. Иоанна Предтечи (которых он в земной своей жизни не имел), символизирующие его роль посланца (Ангела) Божия, не являются постоянным атрибутом этого святого, но возникают лишь в некоторых из многих канонических типов его изображения.
 
– Спас Вседержитель пишется в хитоне красного пурпура и в гиматии синего пурпура, что символизирует Его власть над небесным (синее) и земным (красное: тепло, жизнь, кровь). Но в иконе «Спас в Силах» сине-красную символику воспринимает фон, а Сам Спаситель пишется в белых одеждах. А в богородичных иконах в синий и красный пурпур облекается Мать (кстати, бордовые или коричневые оттенки Её мафория имеют довольно отдалённое отношение к красному), Младенец же пишется и в белом, и в алом, и в золотом, и в зелёном...
 
Это – о необязательных, факультативных знаках. А теперь – замечательный пример забвения Церковью значения некой символической конструкции. В 1911 году богослов, церковный историк и археолог Н. И. Троицкий опубликовал исследование «Икона Иисус Христос «Благое молчание»[1]» – о сравнительно редком иконографическом типе, представляющем Христа в виде Ангела, с крыльями, в царской далматике и с нимбом одновременно круглым, восьмиугольным и крещатым. Учёный даёт подробное, прекрасно аргументированное объяснение сюжета иконы – сложного и утонченного христологического тезиса, «вошедшего в моду» в 70-х годах XV века в связи с необходимостью противостоять ереси жидовствующих. При этом он последовательно опровергает толкования своих предшественников – исследователей того же сюжета. До появления работы Троицкого в Лице, представленном на иконе, видели – кто некоего Ангела, кто Софию Премудрость Божию, а кто и... аллегорию монашеского подвига молчальничества. Троицкий опровергает эти домыслы и предлагает своё толкование, которое до сих пор остаётся в силе. Мы не станем приводить его здесь – желающие могут обратиться к первоисточнику. Нас интересует здесь другое: факт совершенной утери истолкования некой символической фигуры – при сохранении, с одной стороны, полноты догматического учения Церкви и, с другой стороны, изображений, включающих эту символическую фигуру. То есть символ есть, и символизируемая идея, мысль, тезис тоже наличествует и относится к сфере вполне православного богомыслия – но функции символа нет, связь «развязалась». Троицкому удалось «найти концы» и восстановить связь, а вернее, убедить читателя (а не зрителя!), что «концы» действительно «те самые».
 
Эта история с забытой и восстановленной (по-видимому, верно) символической связью между богословско-догматическим уровнем сюжета иконы и средством его визуальной передачи для нас драгоценна. Она блестяще подтверждает базовый принцип подхода к сюжету иконы: догматический уровень сюжета может передаваться в иконе лишь через символ, тогда как литературный и предметно-изобразительный даются нам непосредственно в созерцании. Поэтому эти последние всегда удобочитаемы, в известном смысле абсолютны, а первый – относителен, условен, ибо прочитывается только «по договорённости».
 
Нет договорённости – нет и символа. Из этого, кстати, следует, что «развязавшийся» символ теряет не только свой высокий, положительный смысл, но и отрицательный тоже. То есть христианину не причиняет никакого вреда созерцание иноверных, языческих, да хотя бы и сатанинских символов и знаков – до тех пор, пока он не знает, носителями какого послания являются эти символы и знаки. Тому есть очень наглядное историческое доказательство, относящееся к области прикладного искусства. Вплоть до XVI века в обиходе Восточной и Западной Церкви пользовались шелковыми и парчовыми тканями мусульманского происхождения, да и европейские мануфактуры охотно копировали узоры с исламских образцов, включая непонятные, но красивые тексты арабской вязью. Не такой уж редкостью были турецкие и персидские молитвенные ковры на каменных плитах греческих монастырей[2].Таким образом в храмы и даже алтари вносилась исламская символика и даже священные тексты! Но символика эта была мёртвой, и тексты – немыми. В указанный исторический период – то есть в течение целого тысячелетия! – и мусульмане были не прочь приодеться в узорные шелка и бархаты европейского производства, которые, в свою очередь, пестрели полными христианской символики орнаментами. Речь, конечно, не о Кресте – этот-то символ мусульмане читать умели. Речь о растительных и животных мотивах. Турецкие паши и татарские ханы покупали себе отрезы итальянского бархата или просто грабили православные храмы – и затем носили на своих халатах целый христианский катехизис под видом гранатовых цветов, виноградных лоз, львов и павлинов. Эти символы были для них так же мертвы, как арабская вязь для крестоносцев. Тем и другим просто узор нравился, а до его значения никакого дела не было.
 
Ведь «абсолютно адекватного символа» не может существовать по определению, сие словосочетание есть оксюморон. Символ есть лишь более или менее улучшенный знак – либо несущий в себе некий общепонятный признак обозначаемого феномена, либо неразрывно с ним связанный по праву многовековой привычки, либо сочетающий то и другое.
 
Поэтому символ не бывает абсолютным, а только более или менее удачным, и представление о его удачности, или, как говорили в XIX веке, приличии, изменчиво. Все без исключения споры об иконных сюжетах, все случаи появления «отреченных образов», все соборные запреты тех или иных сюжетов и все исторические случаи их забвения, «выхода из моды» связаны именно с феноменом ослабления символической связи, или полного её «развязывания», или «связывания не тех концов», то есть привязки символической изобразительной фигуры к «не той» идее. То, что автору или заказчику иконы представлялось очень ловко привязанным (так сказать, «присимволенным»), могло показаться местной иерархии притянутым за уши – и в этом случае икона просто не бывала освящена. То, что казалось очевидным символом в XVI веке, не обязательно выглядело таковым в XVIII-м; то, что «срабатывало» в Греции, вызывало несварение желудка в России...
 
Здесь стоп, на один приём достаточно.


[1]               Н. И. Троицкий. Икона Иисус Христос «Благое молчание». В кн. Богословие образа. Икона и иконописцы. Антология. М. 2002. С. 365–385
[2]               Подробности можно найти в работах крупнейшего исследователя художественного текстиля Alberto Boralevi.

Tags: семиотические пляски, цитаты из меня
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments