July 3rd, 2010

загадочная

вечная тема



Сегодня столько читала и писала и даже размышляла (со мной бывает) об иконе Спасителя, что вот, вставлю сюда еще одну. Это фото с не совсем дописанной, и поля тут немного срезаны, но с дописанной у меня приличного нету, а эта икона мне самой нравится.

... Пока по крайней мере.
думаю

Нижняя граница








В «Дневнике писателя» за 1877 год Ф. М. сравнивает два схожих эпизода, один из которых взят из классической (хотя и современной ему) литературы, а другой – из газет.

Первый: Л.Н. Толстой в автобиографических очерках «Детство, отрочество, юность» вспоминает свое состояние, когда его наказали за дикую выходку (ударил гувернера, да еще при посторонних). Он предается мечтам о самоубийстве – разными способами, но с одним результатом: все поймут, какой он был прекрасный мальчик и как «они» его не ценили.
Второй: провинциальный гимназист, за что-то наказанный самым обыкновенным оставлением «без обеда», то есть одиноким сидением в классе после уроков, - берет да и вешается в этом самом классе.

Федору Михайловичу по этому поводу приходят в голову неожиданные (для меня так просто сногсшибательные) мысли. Мальчики-то принадлежали к разным сословиям. Первое, «средневысокое дворянство», уже подробно описано в русской литературе, включая, благодаря Толстому, мысли и чувства мечтающего о самоубийстве барчука. А второе сословие (разночинцы, мелкое дворянство), его менталитет, остается зияющей лакуной, и внутренний мир маленького самоубийцы-гимназера, в душном суконном мундире, с обгрызанными ногтями в чернилах, совершенно неисследован как духовно-нравственный феномен ни одним писателем, принадлежащим к тому же классу.
Ф.М., конечно, несколько преувеличил – в том смысле, что он и сам (дворянин из беднейших и незаметнейших, много ниже графов Толстых) уже давно и целенаправленно трудился над заполнением этой лакуны, и Помяловский уже высказался, а вслед за ним и другие накинулись на эту непуганную тематику...

Но интересно другое – для Ф.М. мечты и мысли барчука 10-12 лет явно суть нечто совсем иное, качественно иное, нежели мечты и мысли разночинца того же возраста. Это принимается без доказательств, и смысл очерка – НЕ в том, чтобы приравнять одного мальчика к другому. А в том, чтобы обратить внимание общественности на то, что эти вот, прежде незамечаемые, тоже суть интересные объекты исследования через посредство художественного слова.

О мещанских и крестьянских мальчиках, мыслят там они или нет, вешаются или преодолевают такие соблазны, - ВООБЩЕ НЕТ РЕЧИ. И теперь самое интересное. Сейчас, 130 лет спустя, когда совершенно стерт водораздел между барами и разночинцами, но несомненно существует мыслящий и тонко чувствующий слой общества – где проходит «нижняя граница» уже описанного в литературе внутреннего мира человека – то есть описанного без выдумки, со знанием дела, изнутри? И где нижняя граница описуемости вообще? Где человек еще хоть сколько-нибудь себя осмысливает и судит – и где он уже несамоописуем, как живущее чистыми инстинктами животное?