February 14th, 2011

душа

Помпея мрамор горделивый

Скончался Андрей Григорьевич Федоров, читавший нам в АХ курс всеобщей истории.  Симпатичный и весёлый был преподаватель,  мы его любили нежно, и он нас тоже любил. Возился с нами, в общежитие в гости приходил умные разговоры разговаривать, чУдные экскурсии нам устраивал по Питеру и окрестностям, дальним и ближним.
У него была традиционная шутка, с каждым новым курсом на первой же лекции, насколько я знаю, он так забавлялся. Чтобы показать, зачем искусствоведам история. Ну и чтоб своё место знали, академики.
Читал нам бессмертное:
«Шумит под Кесарем заветный Рубикон,
Державный Рим упал, главой поник закон;
Но Брут восстал вольнолюбивый:
Ты Кесаря сразил — и, мертв, объемлет он
Помпея мрамор горделивый» -

и просил крайнего рассказать ему, где в этом отрывке топонимы, а где исторические персонажи.  В 1984 году две наши девушки подряд решили, что Рубиконом звали какого-то мужика (вопрос, почему он расшумелся под Кесарем, оставляю открытым), а горделивый мрамор определили в Помпеи, слышали они краем уха, есть где-то такой городок...
Я хочу сказать, вот из каких новобранцев ему приходилось людей делать.
Вечная ему память и благодарная.

загадочная

Russian church art today восемнадцать лет назад

Ученик принёс древнюю книгу полюбоваться, не знаю, как она к нему попала. Russian church art today.  Составитель Сергей Тимченко.  Moscow. New book.  1993 г.
Издание имеет вид какого-то левого экспортно-подарочного – ни тиража, ни других данных, только автограф Патриарха на суперобложке. И нигде ни слова по-русски. Весит килограмма два с половиной, отпечатана на могучем мелованом картоне, трехсотграммовом, не меньше. Качество фотографий ужасное, печать – того хуже. Макет вообще сказочный – пагинация отсутствует,  поля на разных страницах произвольной ширины, словом, малиновая смесь бандитского шика и профнепригодности.

Из двухсот с хвостиком репродукций альбома более половины – работы архимандрита Зинона. Остальное церковное искусство России представлено ПЯТЬЮ поименованными авторами и некоторым числом безымянных, объединенных под рубрикой «другие современные».
Из поименованных авторов кто посильнее, кто послабее – но одно бросается в глаза: страшная, вязкая скованность. Как будто кроме отечественного  XVI века на свете вообще ничего не было. Копия за копией. Замыленный цвет, сухая, скучная, нивелированная форма, зализанная в лоск. Направленные в никуда взгляды. Выражения ликов – или никакие, или измученно-настороженные. Арх. Зинон, конечно, составляет исключение – но даже и он тогда только-только начинал вытаскивать себя из общего стоячего стилистического болота.
«Другие современные», непоименованные из скромности, просто страшны.  Не скажу, что теперь такого позорно косорукого и безголового письма не найти – найти, отчего же. И в храмах, и в лавочках, и в Инете. Но только не в альбомах современной иконописи. Тем более экспортных и подарочных. Планка скакнула вверх настолько, что сейчас на публикацию такой пачкотни не пойдет ни один издатель даже спьяну.

Вопчем, порадовала меня  древняя книга. Не тем, что в ней содержится, а тем, что теперь это уже в прошлом. Невозвратном.
Тогда, в 93-ем, я только начинала ходить вокруг да около иконописания и осторожно трогать его лапкой. Не было ничего. Ни альбомов современной живописи, ни школ, ни методик, ни возможностей ездить и смотреть, ни миллиона картинок в Инете – только отдельные художники, там и сям наощупь пытающиеся что-то понять сами и научить других этому немногому.
Просто невероятно, сколько сделано в этой области за  последние 20 лет. Кроме шуток – больше, чем за весь ХХ век. И это, заметим себе, под постоянным учетом и контролем со стороны начальства-заказчика. Которое на духовности собаку съело и сильно желало, прямо по Флоренскому, буквально стоять за спиной художника и направлять его кисть. Несмотря на всё это жуткочуткомудрое, художники работали. Честно работали. И кое-каких результатов добились.
Я, кстати, с начала этого семестра, отложив несрочные заказы, села переписывать заново те школьные модели поясных икон Богородицы, которые делала шесть лет назад, при открытии антрепризы. Потому что стало ясно: если я их не переделаю, копии некоторых моих теперешних учеников переплюнут оригиналы. Шесть лет – это не двадцать, но тоже срок. Движется планка. Хоть и не быстро, но таки вверх.