July 8th, 2011

думаю

О трех типах примитива

Предыдущий постинг, несмотря на свою предельную простоту благодаря своей предельной простоте, обсуждался очень интересно и подробно, благодарю всех  поучаствовавших.

И вот такое дополнительное соображение. Некоторые из комментаторов удивлялись, что я не включила – или предлагали включить в видеоряд (в первую его часть, которая безобразная, примитивная, брутальная) – средневековые памятники. Упоминались, на предмет целесообразного включения, солиды византийских императоров, древнерусское литьё, лиможские эмали, даже  Толгская икона Божией Матери.
Тут два интересных момента:

1. Комментаторы не догадались или не оценили, что я УМЫШЛЕННО не запостила ничего средневекового. Я ведь сравнивала не безобразие, примитив и брутальность вообще – с красотой, тонкостью и развитой антропологией вообще. Я сравнивала с красотой (человека и художественной формы) только такое безобразие и брутальность, которые исторически создавались, существовали и существуют рядом, в одном культурном пространстве с уже наличными, уже достигнутыми церковным народом красотой и тонкостью формы, точностью передачи видимого мира и развитой антропологией в образе. Тот примитив, который в истории человечества предшествует достижению красоты и тонкости, примитив, который к сим последним стремится, - такой примитив меня не раздражает, и я легко, на глаз, отличаю его от позднего примитива, который уже на всё забил и ни к чему не стремится.


Collapse )

 

епископмарков

Страсти по Андрею, или вошь в голову

Тарковского «Андрея Рублёва» я  впервые посмотрела примерно в 80-м году, какой-то левый сеанс мне отломился на каких-то задворках культуры.
Ну, конечно, было потрясение. Понятно -слаще морковки нам тогда мало чего перепадало. Что в художественном плане, что в религиозном. Нечего и говорить, что всё было принято за чистую монету – и «богословские» беседы, и затяжные истерики в летних, осенних, зимних и весенних декорациях, и глаза колотые, и прочая клюква.

И только две маленькие ягодки в этом полном клюквой туеске уже тогда скрипнули на зубах и дали горчинку. Первая – это когда Даниил Черный приезжает в Москву, ну, все помнят, промозглый ноябрь, дождь со снегом, кого-то там убивают на Лобном месте, а аскетичный мэтр Феофан этак буднично, в потертой однорядке, кричит супротив мокрого ветра:
- Филька, чёрт! Куда все запропастились? Сейчас олифить будем!

Мама дорогая. Если яичную темперу заолифить в недостаточно сухом и теплом помещении, олифа превратится в невысыхающее масло. Вообще не высыхающее, а только собирающее пыль. Через год поверхность такой иконы будет напоминать изнанку мешочка от пылесоса. То есть тарковский Феофан в этом эпизоде выглядел, как деревенский староста, созывающий народ на сенокос по мартовским лужам.


А вторая ягодка – это когда ребята кисти моют. На природе. Там, кто помнит, ещё такое пятно разводами по воде идёт, красиво. Это, наверное, Андрей Арсеньевич с кем-то на этюды ходил и видел, как в ручейке кисточки отмывали. От масляных красочек их тщательно отмывали, пиненом или скипидаром, а может, и ацетоном. Вот там и получались нефтяные радуги в воде. А у рублевской артели таких радуг получаться никак не могло. Вряд ли они даже и кисти мыть в лес таскали – от водяных красок кисти легко отмываются в полуведре воды, и делается это на месте, сразу, не давая краске засохнуть – не то, что после работы маслом, когда кисти можно безвредно оставить немытыми на несколько часов, лишь бы потом промыть начисто, большим количеством воды.
Ну вот. Вроде бы мелочи, но как-то... Подзапустили они мне вошь в голову. Внутренний Станиславский тихо, но твердо сказал своё «не верю».
А потом и до всего остального очередь дошла. В своё время. Когда я научилась не только в технологии разбираться.