mmekourdukova (mmekourdukova) wrote,
mmekourdukova
mmekourdukova

Categories:
  • Mood:
  • Music:

Иконопись – современное искусство или маргинальная практика?

Ко дню св. преподобного Андрея Рублёва -
предлагается к обсуждению мой спич для сентябрьской международной иконописной конференции.




Замок потом сниму, это не секрет, а просто "публикация до публикации", так пускай до сентября под замком.


Дорогие коллеги и сочувствующие,

Позвольте мне начать этот доклад с небольшого, но очень характерного анекдота. В этом году мне пришлось выступать на международной богословской конференции, организованной римо-католиками для ознакомления французских и бельгийских семинаристов с православием. Один из вопросов, заданных мне после доклада, звучал так:

- Высказывается ли Православная церковь о современном искусстве?
Я выдержала паузу и затем сказала, изобразив на лице удивление и укоризну:
- Дорогие друзья, вот я, супруга клирика и иконописец, только что в течение сорока минут с благословения моего архиерея, зде присутствующего, рассказывала вам об иконописи, о современной в том числе – и после этого у вас поворачивается язык задавать такой вопрос?

Повисла тишина, а затем аудитория отвечала мне дружным хохотом и аплодисментами.

Мне было приятно, что семинаристы мгновенно поняли и оценили мой экспромт, заставивший их вспомнить, что иконопись – это искусство, и что современная иконопись есть современное искусство. Но всё-таки – насколько же запущено церковное художественное сознание, если такое напоминание о норме – всего лишь о норме! –  произвело впечатление блестящего парадокса, неожиданного поворота мысли, если хотите – метанойи, изменения сознания. Да, мои слушатели, молодые будущие священники Запада, вдруг отдали себе отчёт, что они живут в странном и диком двоемыслии. Они принимают как аксиому то, что является всего лишь постмодернистской, навязанной Церкви извне иллюзией: искусство – это одно, а иконопись – это совсем другое.

Что – другое? Маргинальная практика? технологический процесс? род рукоделия?  пособие в медитации?   И, с другой стороны, что же тогда есть это самое искусство, если иконопись больше не считается таковым, как оно  было по умолчанию принято вплоть до начала 20-го в.?

Да, отделять икону от всего прочего искусства – не святоотеческая традиция, а  всего лишь дурная мода, зародившаяся в первой половине прошлого века в умах тех, для кого сразу за порогом академического реализма начиналась экзотика. Только подобным невеждам могла прийти в голову мысль не просто отделить, но противопоставить икону – живописи, иконописца – художнику.

А вот для свв. Василия Великого и Григория Нисского (IV век) эти понятия были синонимами. Отцы Церкви постоянно употребляют термин «живописец» вместо «иконописец», «живопись» вместо «иконопись» и даже – о ужас! – «картина» вместо «икона», т. е. называют священные изображения тем самым словом, которое приняло попросту бранный оттенок в известной школе богословия иконы. Св. Иоанн Златоуст (IV век) также употребляет термины «живопись», «картина», «изображение» в том смысле, в котором мы употребляем слово «икона», и признаёт за таковые, т. е. за иконы, творения энкаустов, скульпторов, ювелиров, чеканщиков, фрескистов – и всех их, соответственно, признаёт за иконописцев.
Св. Кирилл Александрийский и св. Софроний (VI век) уже употребляют слово «икона» – но не в противоположность, а наряду с его синонимами, как-то: «образ», «изображение», «подобие», «картина». В постановлениях V и VI Вселенских Соборов мы снова встречаем все эти термины в качестве равнозначных и взаимозаменяемых.
Только в VIII веке св. Иоанн Дамаскин в своём труде «Три слова в защиту иконопочитания» начинает употреблять термин «икона» в качестве доминирующего для обозначения священного образа. Но и этот классический автор не изгоняет совершенно из своего обихода слова «картина», «изображение», «подобие», а продолжает время от времени употреблять их в качестве синонимов слова «икона». Антоним у иконы тоже имеется – но это не картина, а идол (если речь заходит о скульптуре, он называется также истуканом). Очень возможно, что само закрепление за термином «икона» специального значения «священное изображение» есть следствие иконоборческой полемики, необходимости кратко и точно выразить понятие «картина (изображение, образ, фреска, камея, мозаика и т. д.), представляющая Бога и святых». Соответственно, идол есть картина (изображение, образ, фреска, камея, мозаика и т. д.), представляющая бога ложного, Лукавого, Врага, Губителя. Вот определение св. Леонтия Кипрского: «Ведь идолы суть подобия лжеименных богов, прелюбодеев и убийц, и тех, кто приносит в жертву детей, и тех, которые суть люди изнеженные, – а не Пророков и Апостолов. И для того, чтобы мне отчасти представить краткий и вернейший пример относительно христианских и эллинских подобий, – послушай! Халдеи имели в Вавилоне всевозможные музыкальные инструменты, посредством которых они почитали изображения демонов. И сыны Израиля также имели инструменты, принесённые из Иерусалима, которые они повесили на вербах. Но одни произошли для славы Божией, а другие, подобные тем, для почитаний демонов. Таким вообще образом размышляй и об иконах и изображениях эллинских и христианских, то есть что те устроены для славы диавола и воспоминания о нём, а эти – для славы Христа, и апостолов, и мучеников, и святых Его".

Именно такое, а не какое-то иное, соотношение между картиной, иконой и идолом отражается в постановлениях VII Вселенского Собора. «Картина», «изображение» суть общие понятия. Иные картины суть иконы, оставаясь при этом картинами, иные суть идолы, пребывая картинами же, а иные суть просто картины, изображения не священные и не запретные, создаваемые в дидактических целях, или в воспоминание о людях и событиях, или для украшения повседневной жизни – просто от избытка творческой энергии.

Попросту говоря, икона мыслилась жанром, возглавляющим иерархию жанров изобразительного искусства – по той причине, что предметом её изображения было самое высокое и самое подлинное среди  всего сущего. Эта иерархия жанров по умолчанию присутствовала в художественном сознании как восточных, так и западных христиан, благотворно сказываясь на всей ситуации в изобразительном искусстве, ещё столетие тому назад. Подчеркиваю – это была иерархия именно жанров, а вовсе не стилей. Вдумаемся – всего лишь столетие тому назад! Не только во времена немецких религиозных романтиков, или английской неоготики, или свт. Игнатия Брянчанинова, но даже ещё в начале прошлого века любой художник-христианин всё ещё мыслился как потенциальный иконописец. Даже если он всю жизнь упражнялся в иных жанрах – он тем не менее оставался как бы воином в запасе, всегда готовым к мобилизации и располагающим всеми необходимыми навыками. Художественная школа была такова, чтобы мобилизация художника на работу для Церкви не составила никаких проблем и не повлекла за собой необходимости переучиваться с нуля. Развитие индивидуального стиля каждого художника, в каком бы жанре он ни работал по преимуществу, протекало так, чтобы смена жанра на более высокий, на самый высокий не застала художника врасплох. Не заставила его полностью менять свою стилистику, то есть убивать в себе одного художника, чтобы родился другой. 


Владимир Маковский
В мастерской художника
1893


Да, уже вспыхивали «гениальные прозрения» запоздалых отечественных романтиков о том, что якобы только средневековая стилистика является пригодной для сакрального образа. Да, выдающиеся иконописцы академического направления уже начинали присматриваться к средневековым памятникам и осторожно, обдуманно вводить в свой стиль находки древних мастеров. Да, уже появились заказчики, готовые предоставить стены храмов и тябла иконостасов  первым опытам отечественной, так сказать, «неоготики», минимум на полвека припозднившейся по сравнению со сходным процессом на Западе (не забудем, однако, и о встречном процессе – о стремлении кустарей-богомазов пройти академическую школу). Но все эти явления никак не нарушали главного: вплоть до самого  октябрьского переворота в церковном культурном сознании России и других православных стран сохранялся нормальный, исконный, веками сложившийся и испытанный консенсус о том, что иконопись есть искусство, и притом самое главное искусство. Самое комплексное и сложное, самое богатое технически и стилистически, наиболее достойное имени творчества, наиболее глубокое по духовному, психологическому, интеллектуальному и нравственному содержанию, наиболее широкое по охвату феноменов, исследуемых через художественный образ. Требующее от художника наибольшей ответственности, наиболее влиятельное, постоянно экспонируемое, наиболее сосредоточенно созерцаемое, наиболее сильно апеллирующее к зрительскому вниманию, соучастию и единомыслию.

На тему существования такого консенсуса можно было бы написать фундаментальное исследование, подкреплённое сотнями свидетельств, почерпнутых в художественной литературе, мемуарах и других документах. У меня нет никакой возможности сделать это в рамках краткого выступления, но я уверена, что даже поверхностно знакомый с дореволюционной культурой России человек прекрасно понимает, о чём речь.

Никому и в голову не приходило определять иконопись как не-искусство, иконописцев – как не-художников, икону – как не-художественный образ обоженного человека или вочеловечившегося Бога. Художниками назывались лица, владеющие ремеслом в рамках той или иной школы, иконописцами считались те из художников, которые – опять же в рамках любой школы, от академической до кустарно-ремесленной – избирали священный жанр. Любопытная очарованность некоторых образованных художников русским и византийским средневековьем, а иногда даже серьёзная их увлечённость стилистическими достижениями предков вполне укладывалась в рамки этого консенсуса, не рвала его, не разрушала, не отделяла агнцев (тех, кто выбрал средневековую стилистику) от козлищ (тех, кто работал в академической манере).

Этим благотворным консенсусом, или единомыслием, по поводу статуса иконописи обеспечивались сразу две прекрасные  вещи: во-первых, икона в России всего столетие назад находилась на вершине культуры общества. То есть там, где она находилась и при императоре Юстиниане, и при Иоанне Дамаскине, и при Феодоре Метохите, и при Андрее Рублёве, и при Карле Брюллове. А во-вторых, культура общества была возглавляема иконой – как это было, с кратким перерывом на иконоборческие пертурбации, на протяжении всей истории легального христианства.

Мы знаем, что культура России была драматически обезглавлена в ходе известных событий. Жанр, который прежде выступал в роли Искусства с большой буквы, Искусства par exсellence, был насильственно аннулирован, вычеркнут из списка дозволенных. Лишь два поколения спустя жанр иконы вновь постепенно начал легализоваться. Но возрождение это, вместо того чтобы вернуть иконе её главенствующую позицию в искусстве, - вывело её из сферы искусства и культуры вообще. Слепо следуя романтическим «открытиям» дилетантов-теоретиков, очарованных «инаковостью» и «экзотизмом» русского средневековья, их идейные последователи сами обрекли себя на роль маргиналов.

Мы – я говорю «мы», поскольку и сама проходила через это заблуждение – позабыли, что художники и зрители христианского мира всегда определяли специфику иконы через её обращённость к Богу, ко всему, что свято. Мы стали определять специфику иконы – через отличие её от картины, специфику иконописи – через отличие её от светского искусства, иконописца – через отличие его от художника. Вместо единого иерархически организованного мира культуры, вершинным феноменом которого является сакральное искусство, мы допустили раздвоение своего художественного сознания на две якобы несоприкасающиеся сферы, да ещё и привыкли определять  сакральную – через несакральную, высшую (то есть я предполагаю всё же, что она для нас высшая) – через низшую!

В сущности, за полвека, если считать с момента выхода в свет книги Л. Успенского «Очерки по богословию иконы в Православной Церкви» , а то и за целое столетие, если вести счёт от публикации известных романтических статей кн. Евгения Трубецкого, последователи их учения не выработали никаких положительных определений. Если не считать определениями красивые парадоксы вроде «богословие в красках», «символ», а то и просто «текст», то приходится признать, что на настоящий день в массовом церковном и околоцерковном сознании икона – это прежде всего не картина, иконопись – это прежде всего не искусство, а иконописец – это никоим образом не художник.

Стоит ли после этого удивляться, что наука об иконе у нас находится в глубоком тупике? Что критерии суждения о каноничности, а попросту говоря, о правильности, то есть приемлемости  иконы для молитвенного сосредоточения не только оставляют желать лучшего, но попросту не существуют вообще? Что миллионы верных, вместо того чтобы получать через иконные образы помощь и поддержку в своих молитвенных усилиях, совершенствовать своё богопознание, созерцать в полном сердечном согласии и доверии образцы святости всякого чина, - принуждают себя к созерцанию образов, вызывающих у них внутреннее отторжение, или «отказываются от оценочного суждения», или даже просто игнорируют иконы как образы, оставляя за ними только функцию неких традиционных сакральных объектов? А ведь всякий человек, не нашедший красоты художественной и красоты человеческой в храме, непременно найдёт её на стороне. То есть, в сущности, разделит и раздвоит свою любовь и свою веру. Сильнейшие художественные впечатления такой верующий будет получать – прошу прощения, уже получает – в музеях и на выставках. В храме же отношение его к иконам будет не православием, а смесью протестантизма (равнодушие к образу) и язычества (поклонение священному объекту без мысли о том, что сообщает этому объекту статус священного).

Таковы суть уже наличные, уже ставшие реальностью и дурной традицией плоды отступления церковной мысли от традиции подлинной, от традиции почитать иконопись искусством, а икону – художественным образом. Единственное, что удерживает нас от окончательной девиации – это усилия современных иконописцев. Не всех, конечно. Только тех, кто действительно является художником и всерьёз относится к своей работе. Тех, для кого внутренне признать создаваемый ими священный образ за «текст», или «символ», или «раскрашенную доску, которая после освящения превратится в объект почитания» означает – солгать Святому Духу. Пока у нас ещё есть такие художники, окончательного падения иконы не произойдёт. Но очень хотелось бы, чтобы жизнь и работа таких подвижников не осложнялась дополнительными тяготами, порождаемыми на каждом шагу вот этой нелепой ситуацией с невыясненным статусом иконы, иконописи и иконописца. Пора отдать себе отчёт в том, что невыясненность эта – начало и корень иконоборчества, и приложить некоторые усилия к созданию, а вернее, к воссозданию церковного единомыслия в этой столь важной для православия сфере.

Tags: ликбез, сложное о ремесле, цитаты из меня
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 66 comments