mmekourdukova (mmekourdukova) wrote,
mmekourdukova
mmekourdukova

Category:

интересное для русского читателя

Две недели назад один корреспондент одного всем известного православного портала, с которым отец диакон познакомился в Бозе, захотел взять у него интервью, утверждая, что на том портале у него всё схвачено, карт-бланш, все взятые им интервью (вона сколько, смотрите какие!) печатают сходу и как по маслу.

Вопросы задал – не могу не поделиться его автографом:

Майкл ответил на вопросы, я перевела, отправили.

Корреспондент стал писать нам (каждому из нас отдельно) раз по шесть в сутки, варьируя темы:

- да-да-да, я получил ваши фрагменты текстов (sic), я подумаю, что можно из них сотворить (sic).

- а что ещё интересное для русского читателя вы можете сообщить? Живые детали, иллюстрации? (это при том, что он уже получил девять страниц).

- приехал шеф. Списались. Майкл два года как диакон. Молод. И что может сказать? . так считают (это дословная цитата; кстати, Майкла шефу он представил в следующих выражениях, дословная цитата: «Правда, был катол монахом и перешел в Православие и даже женился...»).

- я, как и вы, работаю одновременно над многими проектами.

- вот почитайте вот это, и ещё это, и вот это моё интервью, видите, как надо отвечать, чтобы русскому читателю было интересно?

Тем временем одно бумажное православное периодическое издание (апдейт: это "Альфа и Омега"!) заинтересовалось взглянуть на это интервью.

Кончилось тем, что мы сделали из приказавшего долго жить интервью нормальную статью для "Альфы и Омеги". И вывешиваем её прямо сейчас каждый у себя (потому что не все френды у нас общие) под замком. Подзамок, собственно, только затем, чтобы не нарушать прав журнала, в котором статья появится. А вывешиваем главным образом затем, чтобы узнать, интересно ли русскому читателю.


Русское православие в Бельгии: что ждёт нас после юбилейных торжеств

В настоящее время русское православие в Бельгии выглядит вполне процветающим. В 1992 году, когда я сменил конфессию, у РПЦ было всего два активных прихода в Брюсселе и в Лувен-ла-Нёв плюс маленький монастырь. Сегодня приходы открыты также в Антверпене, Льеже, Лувене, Монсе, Шарлеруа, Намюре, Либрамоне и Остенде, введена штатная должность русскоязычного тюремного священника, приобретен новый, гораздо более просторный храм в центре Брюсселя. В 1992, кроме архиепископа, был в наличии только один русскоязычный священник на всю страну – теперь их уже девять. В обычный воскресный день в храмы приходит в общей сложности 400-500 человек, на Пасхальной службе присутствует около 4000. Что и позволило нам торжественно отметить в этом году 150-летний юбилей русского православного присутствия в Бельгии, с триумфальными отчётами в русской прессе и на российском телевидении.

Мы вправе гордиться. Но и обязаны быть осторожными – весьма осторожными. По моему искреннему убеждению, если мы в ближайшие пять-десять лет не пересмотрим радикально наше положение и не примем никаких мер к его исправлению, то к 2040 году число приходов вновь сократится до двух-трёх, а число прихожан – до 30% от нынешнего.

Ведь весь этот бурный подъём имеет своей причиной не внутренние положительные процессы в РПЦ нашей страны и не успех внешней проповеди среди местного населения, а один-единственный фактор – экстенсивный: мощный приток новой русской эмиграции. Сегодняшнее русско-бельгийское православие почти полностью складывается не из потомков первой (послереволюционной) волны, не из потомков волны второй (послевоенной) или третьей (почти незаметной, диссидентской), а из представителей наиновейшей, четвёртой волны.

Зная историю первой русской эмиграции в Бельгии, в частности, какой процент православных перешагнул рубеж третьего поколения «бельгийских русских», я не могу иметь особенных иллюзий. Потери между эмиграционной волной 1917-1922 годов и третьим-четвёртым поколением составляют 85-90%. Если бы не несколько семей, для которых сохранение русской традиции составляло часть их аристократической самоидентификации, то цифра достигла бы 95%.

Главных причин «выгорания», как мне кажется, две. Первая заключается в том, что на сегодняшний день в любой христианской деноминации есть люди, которые уходят, и люди, которые приходят извне. В русско-бельгийском православии этот обычный фактор церковной жизни оборачивается тем, что люди уходят, а новые приходят только из среды новых русскоговорящих эмигрантов. Представители коренного населения приходили прежде, но не теперь. В 1970-е – 1980-е годы православие пользовалось некоторым успехом в среде бельгийской франкофонной интеллигенции, разочарованной и встревоженной литургическими изменениями после Второго Ватиканского собора. При Владыке Василии Кривошеине появилось четыре франкофонных прихода, три в Брюсселе и один в Лувен-ла-Нёв. Только этот последний и сохранился до настоящего времени в качестве полноценного прихода. Три брюссельских исчезли: один уже закрыт, другой, после многих лет фактического небытия, недавно восстановлен как русофонный, третий давно уже влачит весьма жалкое существование, фактически превратившись в место частной молитвы настоятеля. (Существуют, правда, ещё два франкофонных прихода в Брюсселе – но они в юрисдикции Константинополя. В той же юрисдикции – три нидерландофонных прихода, у нас же нидерландофонных никогда и не бывало. В лучшем случае нидерландский используется как дополнительный язык в составе литургии, совершаемой на славянском).

Итак, отток прихожан происходил непрерывно, компенсации извне в последние десятилетия уже не было. Без массового притока эмигрантов, вначале православных поляков, а затем, в начале 90-х годов, так называемых «беженцев», по большей части из среднеазиатских республик бывшего СНГ, в Бельгии, скорее всего, уже просто не существовало бы РПЦ. В лучшем случае остался бы приход-другой для обслуживания работников посольства, русских студентов и бизнесменов, но не более того – ситуация, в которой находится в Бельгии, например, Англиканская церковь, или протестантские церкви Швеции и Германии.

Вторая причина в том, что русское православие в нашей стране выполняет две функции: собственно религиозную – и функцию клуба и информационного центра для людей, которые не нашли (или ещё не нашли) своего пути в местной культуре. Резкой отличительной чертой русской эмиграции 1990-2000 годов (отличительной по отношению к греческим и румынским мигрантам) является социальный дауншифтинг по сравнению с тем статусом, который был у эмигрантов в покинутой стране, в большинстве случаев – одной из малоазиатских республик бывшего СНГ. Большинство из них прибыло сюда в качестве беженцев. Статус беженцев эти люди сохраняют иной раз по десять лет и более, пользуясь социальным пособием и подрабатывая «по-чёрному» на низкооплачиваемых должностях уборщиц, разнорабочих, бейбиситтеров. РПЦ представляет для них единственное место, где они могут на время избавиться от комплекса неполноценности. В этом нет ничего плохого. Но как только эти люди, и особенно их дети, достигают приличного уровня владения языком, получают бельгийское подданство и находят работу, то есть перестают нуждаться в РПЦ для поддержки чувства собственного достоинства – что удержит их и их детей в Церкви, к этнической культуре которой они более не принадлежат и богослужебный язык которой они не понимают?

Иными словами, как совершится переход от «беженской церкви» к церкви социально интегрированных людей? Поворотная точка находится там, где нужда во второй функции здешнего русского православия (информация, социальная – впрочем, скорее асоциальная! – ориентация и поддержка чувства собственного достоинства) отпадает. Именно здесь произойдёт, а вернее, уже начинается сокращение числа прихожан и числа приходов.

Ещё один фактор, на первый взгляд менее заметный, но являющийся, на мой взгляд, лакмусовой бумажкой здоровой (или нездоровой ) ситуации в епархии. Это способность христиан данной епархии производить из своей среды священников и иноков. Русская диаспора в Бельгии с самого 1917 г. ни священников, ни монахов не дала – я знаю лишь одно исключение из этого печального и очень отрезвляющего правила.

Откровенно говоря, я не думаю, что процесс «вторичного выгорания», аналогичный «выгоранию» первой эмиграции, можно было бы остановить. Но мы всё же могли бы сделать кое-что для существенного замедления этого процесса.

1) Мы могли бы открыто дать понять тем членам РПЦ в Бельгии, которые неспособны самостоятельно анализировать ситуацию, что мы приближаемся к поворотному пункту между «беженской церковью» и церковью интегрированных в обществе людей. Людей, для которых главная причина их пребывания в Церкви – вера во Христа Бога, желание участвовать в Таинствах и двигаться к достижению духовной зрелости.

2) Мы должны бы настоять на том, чтобы в списке наших приоритетов «быть христианином» находилось на первом месте, «быть православным» на втором и «быть русским или русскоговорящим» - на третьем. Наше выживание зависит прежде всего от того, являемся ли мы христианами. Пора отдать себе отчёт в том, что Господу нашему всё равно, на каком языке мы молимся, и в том, что русские – не более богоизбранный народ, чем бельгийцы или китайцы.

3) Нам нужно стремиться к такому уровню духовной жизни, на котором принятие духовного сана было бы естественным шагом. Иными словами, святость – это единственное, ради чего нам стоит придерживаться в Западной Европе своего особого конфессионального самоопределения.

4) Мы, то есть Русская Церковь, должны бы настаивать на том, чтобы всякий русский православный житель Бельгии по крайней мере на пятом году своего пребывания в этой стране говорил бы хотя бы на одном из государственных языков. Невыполнение этого требования – а в особенности в сочетании с сознательным «сидением» на социальном пособии – должно бы рассматриваться как грех, со всеми вытекающими последствиями.

5) Мы должны бы настаивать на том, чтобы всякий образованный член нашей церкви, клирик или мирянин, был бы способен свидетельствовать о нашем уповании на языке страны, в которой живёт.

6) Обстоятельство, которое невозможно изменить, но необходимо учитывать. Среди нового поколения русскоговорящих прихожан «исходная воцерковленность» и церковные знакомства и связи на родине – большая редкость (сравним с греческой или румынской диаспорой: практически все «бельгийские греки» и «бельгийские румыны» приехали сюда уже воцерковленными. Они не теряют связей с родиной, имеют там родственников, проводят там отпуск, посещают хорошо им знакомые храмы и монастыри).

Для большинства сегодняшних прихожан РПЦ в Бельгии ездить в Россию, где у них нет никаких корней, так же сложно, как в любую другую страну. Для них и для их детей русское православие – это всего лишь русско-бельгийское православие, и я, как англичанин, не знаю, чем здесь помочь. Но я знаю наверняка, что вращение в своём узком и маргинальном кружке есть род духовного инцеста, неминуемо приводящего к вырождению и гибели. Очень возможно, что вместо завязывания – издалека и с нуля – отношений с православием в России (стране, в которой наши прихожане не пожелали и по сей день не желают жить и язык которой их дети, не говоря уж о внуках, неизбежно потеряют) было бы полезнее завязать такие отношения с более доступным для жителей Западной Европы православием святой горы Афонской или, скажем, монастыря в Малдоне? Собственно, небольшой кружок наиболее дальновидных и мыслящих клириков и мирян уже протаптывает дорожки в этом направлении. Да, придётся порвать с русским фольклором и, в следующем поколении, даже с русским языком. Но для сохранения православия не лучше ли пойти на такие жертвы, чем на риск утраты этим следующим поколением православия вместе с русским языком?

До сих пор речь шла о наших, так сказать, внутренних проблемах. Но было бы некорректно оставить в стороне вопрос о том, какова наша роль в исповедании и проповеди христианства за пределами наших языковых и культурных границ. Неужели РПЦ в Бельгии предназначена только для «обслуживания» русскоговорящей части населения? Если мы верим, что мы призваны к миссионерской, проповеднической роли на Западе (да и может ли церковь жить полной жизнью без исповеднической открытости обществу, в котором она существует?), то перед нами стоит ряд фундаментальных вопросов.

Прежде всего нам следовало бы определиться – уж по крайней мере в рабочем порядке – с нашей позицией по отношению к той христианской среде, которая нас окружает. Да, мы убеждены, что православие – единственно правильная форма христианства. Посланы ли мы Господом в эту землю для свидетельства о ней? Является ли для нас институциональное русское православие единственным носителем христианской истины? Или нам следует рассматривать самих себя как часть общей (широчайшей) картины христианства в Бельгии и в Европе, картины, в которой другие церкви, по историческим причинам, имеют лидирующую роль, и нам следует предоставить Господу Самому определять границы Своей Церкви?

Игнорировать или обойти эти проблемы нельзя никак. Наши приходы, скажем прямо, для нерусофона являются закрытыми изнутри мирами, непроницаемыми и недоступными. О каком «пойди и посмотри», этом исконном фундаменте всякой христианской миссии, может идти речь, если во всём Брюсселе нет ни одного храма РПЦ (а во всей стране – лишь один), куда бы я мог привести ищущего истины бельгийца в надежде на то, что его не постигнет немедленное и глубокое разочарование?

Говоря упрощённо, для того, чтобы это «пойди и посмотри» притягивало людей извне, а не отталкивало их, важны три фактора:

1) уровень духовной жизни
2) язык
3) социальный и культурный уровень.

Рассмотрим каждый из них по отдельности.

1. Духовный уровень. Подавляющее большинство обращённых в православие коренных жителей Западной Европы обязаны своим обращением какому-то духовному лидеру, сумевшему произвести на них глубокое впечатление. Два очевидных примера – митрополит Антоний Сурожский и свт. Иоанн (Максимович). К таким лидерам, хотя и в меньшей степени, можно отнести и владыку Василия Кривошеина.

Духовный уровень, достаточный для поддержания жизни на «этническом» приходе, от которого требуется всего лишь максимально точная имитация «домашней религиозной обстановки», и духовный уровень, достаточный для обращения инославных, суть очень разные вещи. С тех пор, как владыка Василий Кривошеин оставил этот мир в 1985 г., РПЦ в Бельгии испытывает острый недостаток в людях подлинно высокой духовной жизни. Я могу назвать лишь двух-трёх наших священников, чей духовный уровень делает их достойными собеседниками мыслящих европейцев-католиков – по нашим условиям это уже неплохо.
Но если мы от лидеров перейдём к среднестатистическим прихожанам, то обнаружится гораздо более печальное положение. В своё время я был привлечён в православие святоотеческим аскетическим богословием, с которым я познакомился по книгам. Став членом РПЦ в Бельгии, я, однако, встретил лишь очень небольшое число примеров аскетической практики, которая следовала бы известной мне превосходной теории. Хуже того – я не нашел даже такого нравственного уровня, который превосходил бы уровень европейского общества в целом, не говоря о нравственности сознательных членов РКЦ, в первую очередь монашествующих, клириков, работников католических социальных служб. В среде русско-бельгийских православных считаются нормой, служат предметом открытого обсуждения, взаимной поддержки и информации такие явления, как нелегальный въезд в страну, продуманный и, я бы сказал, организованный обман государственных служб для получения статуса беженца и социального пособия, браки с целью получения гражданства, открытое нежелание, даже после получения необходимых прав, регулярно работать и платить налоги. И на фоне всего этого – безудержный консумеризм. На меня, уже достаточно пожившего в Бельгии к моменту моего перехода в православие, ошеломляющее впечатление произвела широкая и детальная осведомленность моих новых соприхожан, порою совсем новичков в стране, по части всего, что касается сферы «хлеба и зрелищ», то есть возможностей дёшево или даже бесплатно вкусно поесть, модно одеться, «шикарно» отдохнуть и весело провести время. Подчеркну ещё раз, что такой образ мыслей и образ жизни противоположны не только высоким святоотеческим идеалам аскезы и нравственности – они противоположны даже нравственным установкам среднестатистического европейца, того самого буржуа-католика, чью бездуховность и аморализм так убедительно клеймят с амвона иные здешние православные проповедники.

2) Язык. Скажу очень кратко – мы сейчас очень далеки от того, чтобы все священники епархии бегло говорили на языке страны своего проживания. Тот факт, что священники из коренного населения, обратившиеся в православие в 70-е – 80-е годы, не говорят по-русски, лишь усугубляет ненормальность ситуации и углубляет культурное разделение между русофонным и франкофонным православием РПЦ.

3) Социальный и культурный уровень. Уже хорошо известно, что православием в Бельгии интересуются не «простецы», а образованные люди, принадлежащие к средней или крупной буржуазии, со способностями и вкусом к богословским диспутам. Исключения редки. Представители же РПЦ в Бельгии менее образованы, плохо говорят на языке страны, неспособны к серьёзным дискуссиям, в социальном отношении стоят ступенькой, а то и двумя, ниже. Что же касается знания членами РПЦ местной религиозной культуры, то оно, как правило, близко к нулю. Исключения крайне редки.

Добавлю ещё одно замечание. Русская Церковь во времена гонений вызывала у европейцев сочувствие, и для многих принадлежность к церкви мучеников была уже сама по себе привлекательна. Церковное возрождение в России конца 80-х – 90-х годов тоже вызывало интерес и желание принадлежать к возрождающейся церкви. Но эти времена минули. Даже если не касаться серии совсем недавних скандалов, искусно подогреваемых СМИ, - общий стиль современной РПЦ (по крайней мере представителей высшего клира) совсем не соответствует представлениям среднего европейца о христианстве. Крайняя роскошь, автократия, стремление к симфонии с государственной властью, которая в изображении западной прессы предстаёт антидемократичной и коррумпированной – всё это создаёт дополнительные препятствия для православной миссии на Западе. Здесь, где епископы и настоятели столичных соборов ездят на работу в метро, существует твёрдая традиция тем меньше доверять пастырю, чем дороже его лимузин.

Но мне представляется некорректным видеть миссионерскую работу только в форме обращения инославных в православие.

Есть иные формы, есть область миссионерства, в которой для члена РПЦ в Бельгии вполне возможны развитие, активная творческая жизнь и дальние положительные перспективы. Это область неинституционального распространения православия, то есть проникновения его в сознание и, главное, в религиозный опыт людей, номинально остающихся в РКЦ. Это помощь, которую православие может оказать западному христианству в исправлении тех богословских, нравственных, аскетических отклонений, которые ему свойственны на сегодняшний день. Это участие в оздоровлении и укреплении духовной жизни наших западных братьев. Ведь православный может позволить себе говорить вслух – и в частной беседе, и даже с трибуны – некоторые вещи, над которыми католики задумываются, но опасаются высказывать, дабы не быть обвиненным в оскорблении либерально-демократических идолов. Многолетний и постоянно обогащающийся опыт такого общения с инославными и такой проповеди среди инославных составляет для меня смысл моего собственного православия. И мне кажется, что будущее православия в Европе – именно в такой деятельности. Не в росте числа православных приходов и прихожан (какового роста, впрочем, и не будет), не в приросте количества штатных мест с государственным жалованьем для духовенства (каковой прирост тоже не предвидится, и если в ближайшие десятилетия удастся хотя бы поддержать статус-кво по указанным параметрам – это будет уже почти чудо). Нечего рассчитывать и на сколько-ннибудь значительный приток обращённых из коренного населения. Единственное могущее дать реальные добрые плоды направление православной миссии, на мой взгляд, состоит в умножении числа серьёзных католиков (в особенности среди монашествующих и носящих священный сан), расположенных и открытых к православию, готовых воспринять из него всё лучшее, чего недостаёт их природной конфессии.

Добьёмся ли мы успеха? Гарантий у нас нет. Но ясно одно – если мы попытаемся закрыть глаза на очевидные трудности и опасности нашего настоящего положения, то нам нечего надеяться на Божественную благодать. Нам останется лишь посыпать голову пеплом, если в следующем поколении русско-бельгийское православие увянет и рассеется. Да, Господь посылает благодатную помощь в трудных и даже безнадежных ситуациях, но при условии, что находящиеся в такой ситуации не прячут голову в песок и уж тем более не занимаются самовосхвалением из этой неудобной – головой в песке – позиции.

Tags: у нас на поповке
Subscribe

  • о сознании, определяющем бытие

    Уже не в первый раз в каментах, у себя и на других площадках, сталкиваюсь с явлением, весьма (и опасно) близким к смешению, или путанице, между…

  • А что это, дядьшка, журнал?

    Продолжая тему, вешаю гламурненького из своих фондов. Качественного. Приходит она, этта, ко мне поутру, — говорил старший младшему,…

  • зачем нарушать правила

    В каментах по поводу кривой криворукой картонной печи из предыдущего постинга френд спросил - « Ну есть же и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 36 comments

  • о сознании, определяющем бытие

    Уже не в первый раз в каментах, у себя и на других площадках, сталкиваюсь с явлением, весьма (и опасно) близким к смешению, или путанице, между…

  • А что это, дядьшка, журнал?

    Продолжая тему, вешаю гламурненького из своих фондов. Качественного. Приходит она, этта, ко мне поутру, — говорил старший младшему,…

  • зачем нарушать правила

    В каментах по поводу кривой криворукой картонной печи из предыдущего постинга френд спросил - « Ну есть же и…