mmekourdukova (mmekourdukova) wrote,
mmekourdukova
mmekourdukova

Categories:
  • Mood:
  • Music:

о запрете на изображение Бога Отца

Вследствие праздника, а также некоторых разговоров и чтений на других площадках, запощу цитату из себя, тем более и тэги имеются подходящие.




"А что же с так называемым «запретом на изображение Бога Отца»?

Здесь мы имеем дело, во-первых, с наличием Его изображений в искусстве Церкви начиная по крайней мере с
V века, а также с тем фактом, что Вселенские Соборы на эти изображения никакого вето не наложили. Этот вопрос вообще не поднимался ни на Соборах, ни в сочинениях свв. Иоанна Дамаскина и Феодора Студита. Во-вторых, мы имеем дело с очень поздними, в ХVI веке и в ХVIII-м, локальными запретами отдельных иконографических типов, запретами довольно туманно выраженными и крайне неудачно мотивированными. В-третьих, мы имеем дело с совершенным игнорированием последующей церковной иконописной практикой этих запретов. И,

в-четвертых, – с тем фактом, что в середине ХХ века известная школа «богословия иконы» вслед за Леонидом Успенским вновь вернулась к этому вопросу и возвела его в ранг основного догмата православного иконописания. Или, более точно: Успенский в своей книге отрывочно и тенденциозно изложил то немногое, что ему было известно из истории изображений Первой Ипостаси в церковном искусстве, и от своего разумения объявил всякое изображение Бога-Отца запретным. Заявленный тезис обещал богатую почву для сколь угодно возвышенных умствований и вот уже полвека исправно служит излюбленным коньком известной школы «богословия иконы». Конёк этот оттеснил (прямо-таки под ноги стоптал) все другие, в том числе насущнейшие, вопиющие проблемы, связанные с теорией и практикой иконописания. Жупел, которым нас пугают, действительно впечатляет: «Всякий раз, когда мы видим антропоморфический образ Бога Отца в православном храме, перед нами тяжкий грех против догмата иконопочитания (вообще-то, то, что «против догмата», определяется как ересь, а грех – это «на Небо и пред Тобою» – И. Г.-Л.), ибо такое изображение является отрицанием самой иконы». Мало не покажется, не правда ли? И по сей день считается хорошим тоном, на Западе особенно, бесконечно муссировать тему неизобразимости Бога-Отца. И по сей день есть любители цитировать знаменитые буллы, всем известные томосы и давно всем ясные оросы, громоздить и нанизывать неопровержимые доказательства хорошо известных богословских истин вперемежку с перлами пошлейшего обывательского «здравомыслия» – мол, никак же невозможно срисовать с натуры то, чего глазами не видел. Выглядят такие богословские выкладки просто неотразимо – ни дать ни взять разговор Коли Красоткина с глупым мужиком на рынке!
А многочисленные и разнообразные изображения Бога-Отца, гениальные и посредственные, древние и новонаписанные, иконы и мозаики, фрески и репродукции, продолжают и по сей день оставаться в церковном обиходе. Что следует из этого? Увы, только то, что православное искусствознание (не искусство, а искусствознание!) топчется на месте уже полтысячелетия, со времён дела дьяка Висковатого, и всё ещё не знает ни своих границ, ни своих полномочий.



Дело в том, что на вопрос об изобразимости Бога-Отца вообще нельзя ответить с иной позиции, нежели искусствоведческая, затем что здесь прежде всего требуется отчётливое различение понятий «художественный образ» и «сюжет произведения», а затем и различение уровней сего последнего, то есть уровня предметно-изобразительного, литературно-нарративного и символико-богословского.

«Изобразимый» ведь совсем не означает «увиденный в натуре и в точности с неё скопированный-сфотографированный-задокументированный». Для нас остаётся загадкой, как можно в ХХ веке, перед лицом двадцати столетий христианского искусства, не говоря уж об искусстве предшествующих эпох, опускаться до вульгарного смешения столь разных вещей. Даже во времена иконоборческих споров, когда живописное изображение всерьёз играло роль документа и удостоверения (в наше время принятую на себя фотографией), даже в те буколические времена православные мыслители уже понимали, что искусство – феномен сложный и к функции срисовывания натуры и вообще чего-то видимого несводимый. Отдавая себе отчёт в невидимости Бога и в непознаваемости Божества, они тем не менее не делают из этого плоских и вульгарно-материалистических заключений, а, на опыте зная силу и функцию художественного образа в Церкви, уточняют: «...Но и невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы (Рим. 1, 20). Ибо в тварях мы замечаем образы, прикровенно показывающие нам божественные отражения...».  Так утверждает св. Иоанн Дамаскин во «Втором слове в защиту иконопочитания». За триста лет до него св. Дионисий епископ Афинский в письме ко св. Иоанну Богослову замечает – также по поводу всего видимого телесными очами: «Доступные зрению вещи суть поистине видимые изображения того, что невидимо». Или, как почти полтора тысячелетия спустя чеканно сформулировал В. А. Жуковский:

Ах! не с нами обитает
Гений чистой красоты;
Лишь порой он навещает
Нас с небесной высоты;

Он поспешен, как мечтанье,
Как воздушный утра сон;
Но в святом воспоминанье
Неразлучен с сердцем он! 

Он лишь в чистые мгновенья
Бытия бывает к нам
И приносит откровенья,
Благотворные сердцам;

Чтоб о небе сердце знало
В темной области земной,
Нам туда сквозь покрывало
Он дает взглянуть порой; 

И во всем, что здесь прекрасно,
Что наш мир животворит,
Убедительно и ясно
Он с душою говорит... –

здесь речь идет о прозирании иного мира через феномены мира тварного – разумеется, лишь в чистые мгновенья бытия. В «Третьем слове...» св. Иоанн Дамаскин рассуждает о том же более подробно, переходя при этом уже к сфере не только созерцания, но мысли и познания в образах:

«...мы иногда представляем себе фигуры вещей при посредстве размышлений, однако и к этому их пониманию приходим на основании того, что видели; так бывает и в каждом в отдельности чувстве: на основании того, что мы обоняли, или вкусили, или осязали, при посредстве размышлений приходим к представлению и этого. Итак, мы знаем, что невозможно увидеть глазами природу как Бога, так души, так и демона, но что они созерцаются посредством некоторого приспособления, когда божественный промысл облекает образами и формами то, что бестелесно, и лишено образов, и не имеет телесной фигуры, для руководительства нами и для доставления нам по крайней мере поверхностного и частичного знания их, чтобы мы не находились в совершенном неведении Бога и бестелесных созданий... И так Бог, не желая, чтобы мы совершенно не знали того, что бестелесно, облек его формами, и фигурами, и образами, применительно к нашей природе; фигурами, говорю, телесными, созерцаемыми при помощи невещественного зрения ума. И этому мы даём формы, и это изображаем». По поводу недостаточности и относительности всякого изображения и в доказательство возможности изображения Бога св. Иоанн приводит цитату из упоминавшегося выше послания св. Дионисия к Апостолу о чувственных знаках, «которыми мы иерархически возводимся к единообразному соединению с Богом в соответствующей нам мере и к Богу, и божественной добродетели. Первые (то есть высшие чины и сущности), как умы, насколько им позволено, понимают, мы же при посредстве чувственных изображений, насколько возможно, возводимся к божественным созерцаниям».

 

Приводит св. Иоанн и полные иронии слова св. Василия Великого, обращённые к его слишком умничающему корреспонденту: «Ты, конечно, может быть, и высок, невеществен, и – выше тела, и, как бесплотный, оказываешь презрение ко всему видимому; но я, так как есмь человек и облечен телом, сильно желаю и телесно быть в обществе с тем, что свято, и видеть это. О высокий, окажи снисхождение низменной моей мысли, чтобы тебе самому сохранить свою высоту!». Поныне актуальная ирония – актуальная, к сожалению, даже в церковной ограде!..

 

Разумеется, низменным человеческое мышление (образное в том числе) святитель почитал только по отношению к Самому Господу; нет никаких сомнений, что в тварном мире, напротив, оно относится к высшим духовным проявлениям венца твари – человека. Дамаскин вполне разделяет это на первый взгляд парадоксальное воззрение на способности человека – ничтожные по сравнению с Божеством, но для мира сего – высочайшие и богатые ещё неизведанными возможностями познания мира духовного. В том же «Третьем слове...» преподобный даёт блестящее определение онтологической функции иконописи и вообще изобразительного искусства. «Всякое изображение делает ясными скрытые вещи и показывает их» – в этой гениальной формуле св. Иоанн Дамаскин запечатлел нетождественность между художественным образом предмета и, так сказать, умозрительным подобием его внешнего вида, как бы некой калькой с натуры, несуществующей, но подразумеваемой. А его современник св. Феодор Студит в диалоге «Первое опровержение иконоборцев» высказал убеждение в том, что художественный образ вовсе не обязательно должен иметь основанием такую «умозрительную кальку с натуры»:

«...что там (то есть в Писании) изображено посредством бумаги и чернил, то на иконе изображается посредством различных красок или какого-нибудь другого материала... Потому мы научены изображать не только то, что подлежит ощущению, осязанию и цвету, но и всё то, что через созерцание разума объемлется мыслью».

 

Более того, сопровождение всякого мыслительного (вербального) образа образом невербальным, наглядным, представляется святителю естественным и даже необходимым:

 

«Ведь то, что, вследствие отсутствия, созерцается разумом, перестало бы разумом и восприниматься, если бы вместе с тем не могло быть видимо и чувственно посредством изображения».

 

Это, может быть, и не совсем так (абстрактное мышление тоже имеет право на существование) – но для нас важно следующее: для обоих преподобных, сыгравших роль первых христианских искусствоведов, всё мыслимое уже тем самым изобразимо. «Портретно», знаково, символически или еще как-нибудь – это неважно, важно, что оно изобразимо. Что и подтверждается наличием в истории христианского искусства изображений множества никем воочию не виданных персонажей, понятий, предметов, событий и феноменов. Любые, самые стройные, самые благочестивые богословские построения, доказывающие неизобразимость Бога-Отца при явном и всем известном наличии в истории христианского искусства Его изображений, суть, мягко говоря, нонсенс. Оспаривать каноничность, то есть правильность, соответствие учению Церкви тех или иных наличных изображений Бога-Отца уже означает тем самым признавать существование оных, то есть Его изобразимость. Поэтому рассуждения на эту тему, при всей их наукообразности, уподобляются «глубоко логичному» разговору на завалинке вроде следующего:

– Какое безобразие, слыхали – Любка Гуляева беременна.

– Ну так что же?

– Как что? Это же невозможно, она не замужем!

– Раз это невозможно, что же вас возмущает?

– Так она же беременна!

– Тогда, может быть, это всё-таки возможно?

– Нет, невозможно, поэтому я и возмущаюсь!

Забеременеть, не состоя в законном супружестве, всё-таки возможно. Если кого-то это возмущает, то ему следовало бы для начала научиться правильно формулировать, почему: не потому, что это невозможно, а потому, что это незаконно или неприлично.

Таков, к сожалению, логический уровень, на котором обычно ведутся дискуссии по поводу изобразимости Бога-Отца. Ведь если Он неизобразим, то не из-за чего и огород городить: это означает, что «такой картинки» существовать не может. А если «такая картинка» существует (а это именно так, и их немало, «таких картинок»!), то Он всё-таки изобразим, и спорить можно лишь о том, годится ли такое Его изображение, или лучше бы поискать иного.

(Напоминаем ещё раз, что речь здесь идёт пока только о сюжете иконы, о запретных и дозволенных сюжетах, то есть об иконографической каноничности, а не о запретном или дозволенном художественном образе: сей последний уникален, никаким предписаниям не подвластен. Церковь тот или иной художественный образ, по создании оного художником, приемлет или отвергает, но заранее не предписывает. Никаких соборных постановлений, к образу относящихся, Церковь не знает, за исключением одного-единственного: догмата об иконопочитании, то есть о дозволенности и благословенности богопознания и богопочитания через художественный образ.) 

Итак, спорящие об изобразимости Бога-Отца спорят в действительности о запретных и дозволенных иконных сюжетах, вернее – о «приличии», пригодности той или иной символической фигуры для передачи важнейших догматов христианства, в наиболее точной и краткой форме изложенных в первых трёх членах Символа Веры: о бытии Бога-Отца, Творца и Господа Мироздания, о Его отцовстве по отношению к Сыну и об исхождении от Него Святого Духа.

Когда символ пригоден, «приличен», это означает, что он общепонятен, легко читаем и опознаваем, прочно связан с совершенно определённым феноменом или тезисом, и опасность другого прочтения (выведения из этого символа другого, ложного тезиса) невелика. Совсем исключить такую опасность нельзя, она присутствует всегда, в этом – специфика символа. "


Стоп пока.
Там и продолжение имеется, понятное дело, но это в следующий раз.

Tags: как нам изобразить Троицу, цитаты из меня
Subscribe

  • Реймс

    Витражишагалла в Соборе производят потрясающее впечатление действие. Пока ещё не доберешься до этого знаменитого окна, искусно…

  • наскоро из-за Ла-Манша

    Я так быстро уехала, что не успела отписаться заранее - короче, я тут в Кентербери на три дня, в Соборе празднуется как отдельное мероприятие…

  • от-кутюр

    А вот красивенных божественных тряпочек 14-го века несколько. Из Нотр-Дам, что в городе Кутансе . Сияющих жизнью цветущей и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 110 comments

  • Реймс

    Витражишагалла в Соборе производят потрясающее впечатление действие. Пока ещё не доберешься до этого знаменитого окна, искусно…

  • наскоро из-за Ла-Манша

    Я так быстро уехала, что не успела отписаться заранее - короче, я тут в Кентербери на три дня, в Соборе празднуется как отдельное мероприятие…

  • от-кутюр

    А вот красивенных божественных тряпочек 14-го века несколько. Из Нотр-Дам, что в городе Кутансе . Сияющих жизнью цветущей и…