mmekourdukova (mmekourdukova) wrote,
mmekourdukova
mmekourdukova

Category:
  • Mood:
  • Music:

продолжение

Вчерашний постинг, кажется, был прочитан с интересом. И, главное, дураков в комменты не набежало ни одного.
Поэтому запощу ещё кусочек, с того места, на котором вчера остановилась.
Извините, что столько умного подряд.
Котиков после как-нибудь постить буду.


Итакъ.

(картинка из мон. Аритеу, Кипр. 16-й в.)



Церковь символически изображала и изображает Бога-Отца по-разному: под видом Ветхого Деньми (в составе сюжета «Пророческое видение» или же особо), под видом одного из трёх Ангелов (икона Троицы Ветхозаветной), под видом старца с отроком Христом на лоне (икона «Отечество») или же старца, разделяющего общий престол со Христом («Троица Новозаветная», «Сопрестолие»). В одном случае символическая фигура делает акцент на единосущии и равночестии всех ипостасей Троицы, в другом – на отечестве Бога-Отца по отношению к Сыну, в третьем – на сидении Христа одесную Отца, и каждый из этих тезисов мы находим непосредственно в Символе Веры.

Изображается Бог-Отец и вне состава Троицы, как Творец Вселенной – в соответствующих сюжетах из Книги Бытия. В этом случае Он бывает символически представлен в виде фигуры Христа, всем хорошо знакомой и безошибочно узнаваемой всеми верными, увенчанной крещатым, или гладким, или же осмиконечным нимбом. В некоторых ранних изображениях, где Бог-Отец представлен символически в виде персонажа, обычно называемого Ангелом, внешне не похожего на установившийся тип Христа Вседержителя (безбородым, в белых или золотых одеждах вместо красно- и синепурпурных), Он, тем не менее, венчается крещатым нимбом и несёт в левой руке крест.


Сольвычегодск, 16 в.



Мастер Бертрам, 1383
Гамбург, Кунстхалле


 
Сан-Марко, Венеция, 13 в.

В 1792 году синодальным постановлением было запрещено изображать на антиминсах Бога-Отца (каковой запрет, кстати, косвенно подтверждает, что предшествующие касались только отдельных конкретных сюжетов и никем не толковались расширительно, как радикальный запрет на любое и всякое изображение Первой Ипостаси. Будь это иначе, нарушителям такого общего запрета просто дали бы по рукам, не принимая никаких новых постановлений). Фигуру старца на облацех заменили еврейским надписанием имени Бога. Навели порядок в духе протестантизма – символ с образной коннотацией заменили на символ безо всякой образной коннотации. Именно на символ, а не знак: в контексте русского православия XVIII века слово еврейского языка знаком быть не могло. Можно смело утверждать, что 99,9 % народа церковного не отличали буквы «йод» от буквы «гимел» и спутали бы любой стих из Торы с любым стихом из Талмуда. Четыре значка-крючка «прочитывались» ими как имя Божие только потому, что эти крючки заняли знакомое, обжитое место символической фигуры Саваофа – так что если бы какой-нибудь вредитель-гравер синодальной печатни дерзнул на диверсию и написал на облацех что-нибудь другое, «на местах» этого и не заметили бы! Новый символ мог играть свою роль только потому, что подменял всеми крепко усвоенный прежний символ, на его фиксированном месте, во всем знакомом иконографическом типе!

 
до указа -

и после указа




Хорошо, что в России эти неуклюжие попытки проконтролировать богопознание в образе – путем выведения оного из сферы образа – ограничились антиминсами. Западные богословы продвинулись куда дальше в наступлении на образ: еврейские литеры уже с XVII века частенько «представляли» Первую Ипостась в алтарных ретабло и даже в ансамбле храмовой декорации. В частности, в сиенском Соборе можно полюбоваться такой «согласной с постановлением Синода» композицией. В глубине огромного, как стадион, центрального нефа мерцает золотом высокий барочный алтарь, центральный образ которого представляет собою грязновато-серое облако с четырьмя знакомыми крючками. Вокруг вьется множество ангелов. Это всё. Ни Спасителя, ни Богородицы – зачем? Ведь Бог уже представлен, и в наилучшей, не допускающей никаких превратных толкований форме! Владеешь ивритом – читай на здоровье, не владеешь – прими на веру, что надпись правильная, и тем утешайся.

 

Самое занятное, что ни сиенским богословам, ни нашим синодальным отцам не пришло в голову поместить на облацех надпись на их родном или по крайней мере локальном богослужебном языке! Знать, и для тех, и для других это слишком явно отдавало иконоборчеством, грубой заменой образа на слово. А эти закорючки, их ведь не читали, а именно условно, как бы прищурившись, принимали на веру – вроде как суррогат образного начала... Все-таки срабатывал, стало быть, здоровый инстинкт смирения перед Тем, Кто превосходит всё, на что способно человеческое мышление, срабатывало тонкое опасение иметь перед глазами для молитвенного созерцания обыденный, всеми легко читаемый знак. Требовалось нечто не столь плоское и однозначное – в постоянное напоминание о том, что все наше здешнее богомыслие недостаточно и условно в сравнении с его Предметом, и нельзя скатываться до уровня протестантизма с его уверенностью, что правильный текст обеспечивает и правильное его прочтение, и правильное его истолкование, и правильное все остальное. Потому и предпочли надпись непонятную (на языке, которым в христианском мире владеют только специалисты) – надписи понятной. Но даже и эта непонятная надпись ненадолго удержалась в восточной иконографии, да и в западной тоже: символ без образной коннотации не стоил того, чтобы обрамлять его лучами славы и окружать сонмами Сил бесплотных. Такому символу место в книжном тексте, а не на алтарной стене или над Царскими вратами иконостаса. И на Западе, и на Востоке многие предпочли на всякий случай вовсе обходиться без образно-символических «упоминаний» об Отечестве Первой Ипостаси по отношению ко Второй. Или, не мудрствуя, вновь вернулись к более привычным (антропоморфным) символическим фигурам.

 

Теперь зададим первый из двух вопросов, определяющих пригодность символа: узнаёт ли народ церковный в этих символических фигурах невидимого, но в известных пределах познаваемого Церковью Бога-Отца? Да конечно же. Ещё как узнаёт. Даже без надписи и устных объяснений. И даже... вопреки своим «научным» убеждениям.

 

Что мы имеем в виду? Вот типичный случай: возвращается из турпоездки в Россию (Грецию, Сербию, Македонию...) католик или протестант, успевший до того прочесть какую-нибудь популярную брошюрёнку об иконе, и возмущается: он-де на каждом шагу натыкался на «неправильные», «еретические» иконы Бога-Отца.

– Почему же они неправильные?

– Да ведь все знают, что Бог-Отец неизобразим!

– А почём вы знаете, что в том или ином храме были такие неправильные иконы?

– Я видел своими собственными глазами!

– Что-что бишь вы видели?

– Как что – изображения Бога-Отца!

– Как же вы их видели, если Он неизобразим?

– ?!...

Вот так-то. Он их видел, опознал и каким-то образом продолжает быть уверен, что Тот, чью икону он видел и Кого на этой иконе опознал, неизобразим и поэтому икона неканоническая...

 

Итак, с первым условием пригодности символа всё в порядке: Бога-Отца в Его символическом изображении несомненно узнают (хотя иногда только затем, чтобы ткнуть пальцем и завопить: ересь!). Теперь второе условие, второй вопрос: не связывается ли данная символическая фигура с какими-либо посторонними идеями, не мешают ли такие ассоциации воспринимать основную идею – православный догмат о существовании Бога-Отца, Творца и Господа Вселенной, воплотившегося в Сыне? Не подумает ли народ церковный всерьёз и надолго, что Бог-Отец и в самом деле есть крылатый юноша, или этакий суровый дедушка в белых одеждах, или что Боговоплощение состоялось ещё до начала Творения?

 

На этот вопрос отвечать надлежит не нам, а церковной иерархии. Автор всего лишь искусствовед, наша задача – правильно формулировать проблему и ставить корректные вопросы. Если интеллектуальный и богословский уровень народа христианского в наше время таков, что правильное, согласное с Символом Веры прочтение вышеописанных символических фигур ему доступно, то их вполне можно оставить в обращении (что и делают Русская, Греческая и другие православные Церкви). А если церковный народ настолько ненадёжен, что эти символические фигуры могут ввести его в соблазн и заставить мыслить неподобное о важнейшем Предмете нашей веры, то тогда, действительно, следует оные изъять из обращения, то есть не прибегать к ним более в новонаписуемых иконах и фресках. А по поводу уже существующих изображений, стало быть, придётся объяснять:

 

– Видите ли, в ХIV веке народ церковный был в догматическом богословии крепко подкован, поэтому икона «Отечество» новгородской школы (собрание Государственной Третьяковской Галереи) никого не сбивала с пути истинного. И в ХIII веке тоже все твёрдо знали, когда именно состоялось Боговоплощение, поэтому и можно было позволить всем и каждому созерцать мозаики собора Сан-Марко в Венеции на темы сотворения мира с фигурой Бога творящего. И в ХII веке антропоморфный символ Первой Ипостаси никого не подталкивал к ереси – потому он и включается в программы росписи чуть ли не всех храмов византийского мира этого периода – базилики в Монреале, Палатинской капеллы в Палермо, храмов Нерези, Курбиново, Панагии Форвиотиссы в Азину... И в V веке тоже, если судить по полному циклу миниатюр Книги Бытия из Коттоновской Библии, уровень богословской грамотности населения позволял символически изображать Бога-Отца. Тогда было можно, а теперь вот нельзя. Никак нельзя, мало ли что вам в голову прийти может. Скажите спасибо, что «Троица Ветхозаветная» всё ещё позволительна. А чуть только возникнет подозрение, что эта символическая фигура может породить у вас неправильные мысли о внешнем облике трёх Лиц, мы вынуждены будем и этот иконографический тип запретить...

 

Шутки шутками, но для такого запрета как раз легко можно найти документальные основания. Например, книга швейцарского бенедиктинца Габриэля Бунге, недавно изданная на русском языке. Это пространное исследование на тему «кто есть Кто» в рублёвской иконе, в котором аргументами служат внешние приметы (одежда, поза, выражение лика) трех  Персонажей. Мы не говорим уж о модных на Западе семинарах и докладах на ту же тему – распознавания трех Ипостасей по внешности иконных Персонажей. Дескать, Церкви за истекшие полтысячелетия было слабо проникнуть в кодированное послание Рублева человечеству, а нас тут теперь озарило... Читая и слушая эти бредни, спрашиваешь себя – а не здоровее ли было бы братьям бенедиктинцам и другим дешифровальщикам созерцать антропоморфное символическое изображение Бога-Отца, чем ангеломорфное символическое изображение трех Ипостасей? Может быть, так бы им меньше глупостей в голову полезло?

 

Надеемся, что сказанного о символических изображениях Бога-Отца довольно, чтобы понять ситуацию с символом Духа Святого – голубем. Эта символическая фигура действительно не годилась бы никуда, если бы в иконографическом типе Троицы Новозаветной голубка не узнавали бы как обозначение Третьей Ипостаси. Или если бы кто-то всерьёз думал, что Третья Ипостась имеет облик вот этого чупатого турмана с красными лапками. Или что Оная раз в двадцать меньше по размеру, чем Первая и Вторая. Окончательно судить о том, насколько грамотен или безграмотен нынче народ церковный, конечно же, принадлежит не нам, а иерархии, но позволим себе всё-таки высказать и наше мнение. Изображение Святого Духа в составе Троицы при посредстве символической фигуры голубя настолько прочно вошло в церковную традицию и настолько защищено от кривых толкований в ежедневно нами повторяемых «Символе Веры» и «Царю Небесный», что ехидничать по поводу относительных размеров и птицевидности Третьей Ипостаси, по нашему разумению, просто неприлично. Так поступать может разве что какой-нибудь «вовочка», нагличая перед преподавателем Закона Божия на потеху всему классу и вгоняя в краску немудрящего деревенского батюшку. В начале ХХ века в России немало было подростков, начинавших с такого философствования, а затем переходивших к действию – например, подсыпанию махорки в пасхальное тесто мракобеса батюшки. Это они потом брали в руки винтовки и нахлобучивали будёновки, следуя своему куцему разуму и своему развитому чувству социальной справедливости...

 

Но оставим эти невесёлые шутки. Вернёмся к символам и обратим внимание на следующее обстоятельство: Церковь не знает ни иконы Бога-Отца, ни иконы Святого Духа в собственном смысле этого слова (слово «икона» изначально значит – портрет, сходство, подобие, отражение в зеркале). Символические фигуры для обозначения Первой и Третьей Ипостасей встречаются только в определённом контексте, обеспечивающем их правильное прочтение. Этот контекст – либо Ветхозаветная Троица, либо Троица Новозаветная, либо – Двоица (Отец и Сын, Отец и Дух Святой), либо историческое событие Священной Истории (для Отца – сюжеты из цикла сотворения Мира и человека или апокалиптического цикла, для Духа – сцены Богоявления, Благовещения, Пятидесятницы), контекст иконы какого-либо святого или Богородицы с полуфигурой Господа Саваофа на облацех в верхнем углу или по центральной оси. Наконец, это может быть контекст декорации храма в её единстве – изображения Отца и Сына могут дополнять друг друга в куполах или апсидах. Так, в пятикупольном храме св. Пантелеимона в Нерези (1164 г.) каждый купол украшен изображением Господа, т. е. перед нами пять разных иконных сюжетов, как «прямых», так и символических: Спас Вседержитель, Спас Эммануил, Христос Иерей, Ветхий Деньми и Вознесение!


Кастория (Македония), 12 в. Ветхий Деньми как центральная фигура Деисуса.


ц. Яланлы, Каппадокия, 12 в.


Нерези, Македония, 12 в., фигура Старца в медальоне имеет надписание "Саваоф".




Спасо-Преображенский собор Спасского монастыря в Ярославле. 1563 - 1564


Архангельский собор в Московском Кремле. 1564 - 1565



Ц. свв. Апостолов, Печ, Косово


Заметим кстати, что контекст декорации храма делает позволительными и символические изображения Христа, запрещенные Трулльским Собором в пользу Его иконы-портрета: в сложной симфонии храма икона Спасителя присутствует всегда, и всегда занимает почетное место, символы же не заменяют, а лишь дополняют её. Потому и не изгнаны окончательно из храмовой декорации изображения павлина, орла, агнца, рыбы, льва, пеликана, феникса, книги, евхаристической чаши, креста и, конечно, Этимасии – символического изображения всех трех Ипостасей (в виде престола, книги и голубя, или Креста, книги и престола, возможны варианты).





Таких примеров можно привести множество – а вот собственно икон-портретов Отца и Духа в Церкви не было и нет, и они несомненно будут отвергнуты как неканонические, если кому-то придёт в голову таковые написать. Это и есть непогрешимое чутьё Церкви к специфике художественного образа. Образ ведь прочитывается интуитивно-чувственно, а символ – интеллектуально. Если символическая фигура неудачно подобрана, если символическая связь некрепка, то между образом и символом возникает противоречие, борьба, в которой всегда побеждает интуитивно-чувственное: художественный образ (наконец-то мы сможем к нему вернуться!). Образ же базируется на основе доступных непосредственному восприятию уровней сюжета – предметного и нарративного, предметного в первую очередь. Сначала – «что мы видим на этой картинке?», а уж потом, если что-то останется непонятным, – «что это значит?».

И если второе расходится с первым, то мы верим первому.

Стоп. Там дальше тоже нескучно, но таки стоп.

Tags: как нам изобразить Троицу, цитаты из меня
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 41 comments