mmekourdukova (mmekourdukova) wrote,
mmekourdukova
mmekourdukova

Category:
  • Mood:
  • Music:

по поводу определения "современного искусства"

По просьбе уважаемого френда, цитата из меня, с небольшими купюрами.

...прежде скажем несколько слов о том, почему мы ограничиваем поле нашего исследования только фигуративным искусством. В самом деле, что это за дискриминация? Почему только фигуративное? Ведь за последние сто лет мир так привык к Малевичу и Кандинскому, к Пикассо и Мондриану, что поистине нужна большая смелость, чтобы дать им отвод. Забавная складывается ситуация: любой модернистский опус заранее считается стоящим выше всякой критики, а вот любой большой стиль, любое великое имя в истории христианского искусства можно волочить по всем кочкам. Неоценимый вклад внесла известная школа «богословия иконы» в это вываливание в грязи полутысячелетней (с XV по ХХ век) истории европейской культуры. Только нефигуративное искусство любить обязаны все, только его хаять непозволительно.

(Автору не раз приходилось убеждаться: чем твёрже зазубрил западноевропейский «богослов иконы», что произведения Микеланджело и Рафаэля, Караваджо и Беллини являются душевредными, тем незыблемее для него духовный авторитет Шагала, тем неколебимее он верует в светоносную чистоту Матисса, эмоционально-психологическую утонченность Кандинского и неисследимую глубину премудрости Малевича. Уж нет ли здесь какой закономерности?..)

Но напомним читателю две вещи: во-первых, перед ним опыт введения в христианское искусствознание. А не в некое «нейтральное» – сомневаемся, что такое вообще существует. Во-вторых, специфика искусствознания как раз в том и состоит, что в этой науке позволительно одни явления любить, а другие не любить. К одним тянуться, жаждать общения с ними, согреваться их теплом и светом, заряжаться их энергией. А от других отвращаться, отталкиваться, испытывать по отношению к ним омерзение, презрение, а в тяжких случаях – даже и страх; избегать соприкосновения с ними, как избегают неудобства, а в тяжких случаях – как избегают боли и опасности. Задача искусствознания – не купировать, не гасить эти состояния (они-то и являются подлинной, глубинной основой нашей науки!), а хотя бы в некоторой степени классифицировать и объяснять их. В этом христианское искусствознание сродно нравственному богословию: оно ведь тоже занимается очень разнообразными душевными состояниями, от высоких до низких, но доктора нравственного богословия его профессия не обязывает лобызаться с подлецами... Искусствовед-христианин, профессионал или любитель, тем паче не должен стыдиться своих симпатий или антипатий в искусстве. Напротив – он должен стремиться к их осознанию и честному анализу.

Так что мы позволим себе для начала просто поставить читателя перед тем упрямым фактом, что мы не любим абстрактное искусство. Что в самом лучшем случае мы пребываем к нему равнодушны (то есть данное конкретное произведение нас не особенно раздражает), а в худшем – оно вызывает у нас резко отрицательные эмоции. Именно: тоску, раздражение, озлобление, уныние, агрессивность. И тот особый низкий страх, который знаком всякой живой твари и является корнем всех боязней: это страх смерти без воскресения.

Но довольно об эмоциях и инстинктивных реакциях, попытаемся теперь их обосновать.

Уже на первых страницах мы «задекларировали», что икону мы принимаем за эталон художественного произведения. Одного этого постулата довольно, чтобы нефигуративное искусство оказалось отброшено на противоположный полюс: икона ведь по определению есть подобие, образ чего-то (и даже Кого-то) иного, чем она сама, чем вот этот набор цветных пятен на вот этой доске. Нефигуративное же произведение представляет из себя только этот самый набор, и тем самым оно уже на целый порядок ниже всякого фигуративного произведения, даже и самого слабого в художественном отношении. Оно тем самым онтологически, по определению есть не-икона, антиикона, не-подобие, без-образие. Зримое воплощение того феномена, который Богом сотворён не был, а сам по себе червоточиной завёлся в Творении «благодаря» свободной воле твари, отделившейся от воли Творца. Зло не имеет собственного бытия, но является паразитом, болезнью, извращением Добра. Так и нефигуративное «искусство» паразитирует на Искусстве, объявляя себя искусством, принимая личину искусства, но не являясь таковым, не имея реального бытия. То очень немногое, что можно найти в нём привлекательного, те бедные жалкие крохи выразительности и осмысленности, которые в нём всё-таки присутствуют, полностью принадлежат миру фигуративного искусства, у него из-под стола украдены. Это своего рода фиговый лист, которым так постыдно и, главное, так глупо поспешили прикрыться первые люди после грехопадения. Словно их (нашему!) Господу и Создателю не было явно, что скрывается под этой смехотворной запоной: срамное, мизерное, обречённое смерти тварное естество. Так и в нефигуративном искусстве какие-то ритмические или колористические «достижения», лишь потому и воспринимаемые нами, что какими-то последними, рудиментарными связями они восходят к фигуративному искусству, представляют собою лишь тонкую плёнку, за которой зияет небытие – несотворённая Богом область, чёрная дыра, последний ужас, смрад и разложение без воскресения. Незачем христианину вглядываться в эту дыру, нечего ему и елозить глазом и мыслью по прикрывающей её декоративной плёнке – экая невидаль!

Право на такое суждение мы имеем не только в качестве зрителя и учёного-теоретика, но и в качестве... автора десятков произведений абстрактного искусства, выполненных, к тому же, под руководством опытного наставника и в тесном контакте с другими молодыми людьми, с азартом предававшимися той же практике. Да не подумает читатель, что сейчас последует орошённый покаянными слезами рассказ об отступничестве и последующем обращении – такие слёзы были бы уместны, если бы мы хотя бы на минуту всерьёз принимали за творчество и за самовыражение то, что тогда делали. Но это было не так: просто автора в студенческие годы обязали пройти серьёзный курс формальной (то есть абстрактной) композиции – курс полулегальный в советское время! Нам пришлось вдоволь попотеть, двигая туда и сюда вырезанные из цветной бумаги кружочки, квадратики и всякого рода кляксы, раскидывая по картону гуашевые и темперные пятна и линии с целью постижения законов ритмической, тональной и цветовой организации живописной плоскости. Так что мы имеем полное право судить о духовном уровне нефигуративного искусства и на собственном опыте свидетельствовать, что это уровень в самом лучшем случае нулевой. Положительная шкала возникнет только тогда, когда пятна и линии, в соответствии с намерением художника, начнут хотя бы что-то изображать. На этом, нулевом, уровне и держал нас долгие месяцы наш замечательный педагог Л. Без большой натяжки можно сказать, что он нам устроил таким образом нечто вроде Великого поста, чтобы мы затем лучше оценили всю полноту жизни фигуративного искусства. Но пост, за которым не следует праздник, пост, не являющийся приготовлением к празднику, есть лишь тоска и безумие. Абстрактные упражнения имеют смысл и оправдание лишь в качестве сознательной подготовки к полноценной деятельности в подлинном, то есть фигуративном, искусстве. Как самодовлеющая деятельность они бессмысленны и мертвы.

 

Мы, студенты, проходя курс формальной композиции, чувствовали себя, как начинаюший музыкант, долбящий гаммы, или как ученица балетной школы, часами – носом к стенке – выворачивающая ноги у станка. Да, предварительный курс «установочных» упражнений необходим во всяком искусстве, и даже мастера ежедневно, до конца жизни, посвящают известное время гаммам и вокализам, растяжкам и батманам. Но невозможно вообразить себе балерину, вся творческая жизнь которой ограничится одними батманами и плие по пятой позиции. Или программу концерта вроде «Четыре хроматические гаммы и двадцать одно арпеджио для фортепиано с оркестром». Были, были и такие попытки в общем потоке модернистских вывихов – но не привилось, не пошло. Дело, без сомнения, в том, что музыкант-исполнитель, актёр, танцовщик ничего материального не создают, образ в этих видах искусства рождается в процессе демонстрации возможностей богоданного тела артиста, особым образом тренированного. Поэтому вне процесса создания образа все их упражнения – гаммы, мимические этюды, вокализы и фуэте – никак не могут сойти за имеющий самостоятельное бытие «конечный продукт» творчества, мигом обнаруживают свою чисто служебную роль. А вот живописные «фуэте» и «вокализы» существуют в качестве материальных объектов, их куда легче выдать за самодовлеющее произведение искусства: обману есть за что зацепиться. Актёр, на разные лады скандирующий скороговорку для развития дикции, какое-нибудь дурацкое «шагала Саша по шоссе и сосала сушку», вряд ли соберёт полный зал фанатов. А вот в живописи такое же «шоссе и сушку» охотно сглатывают и ещё просят.(..............) ригористы, оберегавшие христианскую культуру, обязывали даже музыку, по своей природе не нуждающуюся в вербальном сопровождении, таким сопровождением обзаводиться, причём само собой подразумевалось, что это будет осмысленный текст, а не «тра-ля-ля» и не «миронтон-тон-тон».

Что же говорить тогда о живописи, которая по природе своей фигуративна, миметична (подражательна)! Самые примитивные неолитические каракули уже что-то изображали, неверные загогулины впервые взявшего в руки карандаш младенца уже суть для него некие образы и подобия объектов тварного мира (кстати, согласно соответствующим исследованиям, вполне узнаваемые сверстниками малолетнего художника!). Насколько же нужно проникнуться отвращением к Творению, чтобы сознательно, программно от фигуративности отказаться!

Да и отказ этот – не что иное как натяжка и «хохмочка», окончательным он не бывает. Ненавистное, хулимое, гонимое сходство с Творением и даже с классической живописью пронырливо лезет не в дверь, так в окно, проступает то в пропорциях, то в колорите, то в ритме, и тем сильнее, чем талантливее заблудший «иконоборец». Себя-то, любимого, ему всё-таки хочется выразить, и на этом пути он неизбежно нефигуративности изменяет. Чтобы выразить что бы то ни было, нужно вызвать у зрителя ассоциации с чем-то ему уже знакомым в тварном мире или в мире культуры, то есть во всяком случае апеллировать к чему-то знаемому и узнаваемому. Поэтому нет более естественного и прямого пути к выразительности, чем фигуративное искусство. Художник, силящийся выразить что бы то ни было в строгих рамках нефигуративности, лишь уподобляется одному персонажу из грубого русского анекдота. Бедолага в гамаке и на лыжах занимается тем, что добрые люди проделывают в постели и безо всякой амуниции. Ну, а если художник готов поступиться всякой возможностью что-то выразить, если лыжи с гамаком для него суть абсолютный приоритет? Если он решается хохмить до конца и до победного венца? Тогда и возникает знаменитый черный квадрат. Или белый. Или красный. (Экое ведь богатство и разнообразие! Куда там гаммам и вокализам!) Некие красочные пятна на некой основе, которые нисколько, ни в коей мере, ни на грош, ни намёком, ни ненароком не суть образы чего бы то ни было. Но тогда они не суть и образы вообще – образ ведь уже включает в себя понятие первообраза: или сие образ чего-то, или вовсе не образ. То есть и не искусство.


Tags: цитаты из меня
Subscribe

  • о сознании, определяющем бытие

    Уже не в первый раз в каментах, у себя и на других площадках, сталкиваюсь с явлением, весьма (и опасно) близким к смешению, или путанице, между…

  • А что это, дядьшка, журнал?

    Продолжая тему, вешаю гламурненького из своих фондов. Качественного. Приходит она, этта, ко мне поутру, — говорил старший младшему,…

  • зачем нарушать правила

    В каментах по поводу кривой криворукой картонной печи из предыдущего постинга френд спросил - « Ну есть же и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 80 comments

  • о сознании, определяющем бытие

    Уже не в первый раз в каментах, у себя и на других площадках, сталкиваюсь с явлением, весьма (и опасно) близким к смешению, или путанице, между…

  • А что это, дядьшка, журнал?

    Продолжая тему, вешаю гламурненького из своих фондов. Качественного. Приходит она, этта, ко мне поутру, — говорил старший младшему,…

  • зачем нарушать правила

    В каментах по поводу кривой криворукой картонной печи из предыдущего постинга френд спросил - « Ну есть же и…