mmekourdukova (mmekourdukova) wrote,
mmekourdukova
mmekourdukova

Categories:
  • Mood:
  • Music:

о влияниях продолжение


Ещё к вчерашнему посту о единой для современной русской светской и церковной «наглядной агитации» троице – безвкусице, нерациональности и расточительности – потому что в каментах никто не набежал на мысль, оставленную мной про запас – ну и ладно, вынесу ее отдельно -

Там не троица.

Там четверица. И первым пунктом, прежде безвкусицы, нерациональности и расточительности, в ней стоит безразличие к образу вочеловечившегося Бога и безразличие к образу человека. Пройдитесь по океану приходской и епархиальной визуальной информации к любому празднику – вы увидите миллион свечек и свежих розочек с флердоранжем, но не найдете ничего типа «а вот новая икона к празднику». Не обязательно написанная в этой епархии, но действительно новая, этого года, свежая, вот как котики розочьки (которые завтра выбросят).

Впрочем, и неновых икон тоже не показывают – ещё бы, надоели уже, сколько можно одно и то же.


Я сравниваю с наглядной агитацией времен моего детства, да даже и до конца 80-х. Образа Господня во внешней храму культуре тогда, разумеется, никакого не было видно. Но художественный образ человека постоянно присутствовал и всегда был главнейшим, гвоздевым пунктом общественных праздничных декораций и утилитарных информаций. Добрый и величественный дедушкаленин проницательно смотрел в будущее с многометровых полотен, выполненные в технике клеевой темперы. Копии репродукций фотографий членов Политбюро сдержанно и импозантно благословляли народ. И самый народ в виде лучших (красивых, ясноглазых и загорелых) своих представителей присутствовал постоянно. Образы идеологических героев обновлялись к праздникам, и требования к их человеческим качествам, напрямую читаемым зрителями сквозь образ, были ясны и высоки. Статус художника-оформителя (а именно такова была стандартная ниша для практикующего, но ещё – или вовсе – не «раскрученного» художника) – измерялся именно его способностью похоже и красиво изображать нужных людей.

Да, и ещё же в рекламе тоже были – люди! Люди ели и пили, хранили деньги в сберегательной кассе, соблюдали правила техники безопасности и от этого делались здоровыми и красивыми. А ещё мое поколение застало целую культуру виртуозно выполненных вручную живописных портретов и жанровых сцен для киноафиш. Увеличенные чрез диапроектор и ловко, уверенно отстилизованные под «суровый стиль» кадры всякой новой фильмы, особый жанр монументальных полотен-однодневок (две недели жизни максимум). Они все потом бывали закрашены эмульсионкой и записаны сверху по десять раз, и содраны и вновь записаны – невероятная культурная расточительность, конечно, но ведь и богатство какое за ней стояло! Богатство, хочу сказать, стиля (кроме шуток – переработать сведенный чрез диаскоп кинокадр в "каноническую" плакатную графику совсем не так-то просто) и богатство антропологии (опять же – это совсем непросто, оперативно воспроизводить паттерн хорошего, привлекательного человека при помощи малярных кистей и дешевейшей клеевой темперы). Расточительность состояла в том, что художественное дарование и школа, достойные лучшего применения, направлялись в области недостойные, ложные или сиюминутные. Но дарование, школа и чуткость к человеческому образу по-прежнему оставались востребованными, т.е. сохранялись и продолжали развиваться в тогдашней «низкой» и неудобной нише.

Расточительность визуальной пропаганды сегодняшнего дня – совсем иная. Акцент в ней перенесен с человека (и – шире – с фигуративной художественности) – на нефигуратив и на дороговизну материалов. Человек, и в частности человек хороший (добрый, умный, честный, привлекательный, счастливый), вообще не интересен современной русской наглядной агитации. Ни светской, ни церковной-в-смысле-храмовой. И там, и там образ человека вытеснен на самую дальнюю периферию, если присутствует – то лишь по инерции, в качестве условного значка, не развиваясь, не меняясь, не требуя от художника труда по  его – всякий раз – пересозданию и переосмыслению, а от зрителя – опять же всякий раз – труда по его перцепции и оценке. Вообще не требуя никакого труда, кроме чисто механического, и никаких затрат, кроме чисто материальных.

Из христианской (ну, скажем, исторически христианской) культуры вытравливается самая сложная и высокая ее часть: образное познание человека – т.е. та самая часть, которой культура как раз и соприкасается с Богом вочеловечившимся. Та самая часть, которая требует от художника наибольшей духовной концентрации и в конечном счете обеспечивает культурную традицию, личное бессмертие художника, бессмертие школы, стиля, эпохи, нации – в истории христианского богопознания. Недавно мы тут смотрели картинки про то, как темные селянки начала прошлого века при помощи цветных ниточек на грубом холсте рванулись как умели к зрелой изобразительности и к образу человека. Им отчаянно хотелось высшего, они ногтями выскребались из до-изобразительных сумерек. А столетием позже мы уже наблюдаем обратное – вырождение национальной изобразительной культуры до нефигуратива. Причем нефигуратива не упорядоченного ритмически, как оно было с народным орнаментом, и не компонуемого по гораздо более сложным правилам игры в бисер, как оно случилось на модернистском и постмодернистском Западе.  А нефигуратива просто хамски-хаотического,  выродившегося в лобовую демонстрацию возможностей кошелька заказчика или самого, гм, художнега.

Это – естественная логика развития такой культуры (единой в храме и вне храма), в которой возобладала еретическая доктрина Леонида Успенского: подмена художественного образа Божия неким созданным по особым несложным правилам объектом, автоматически принимаемым за истинный.
Tags: культур-мультур, махровое
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 59 comments