mmekourdukova (mmekourdukova) wrote,
mmekourdukova
mmekourdukova

Categories:

кладется левкашенная доска гипсовая с нанесенным грунтом

спасибо френду за наводку

А. Невзоров - Ведь икона – вот кладется левкашенная доска гипсовая с нанесенным грунтом, и на нее наносится контур, обычно он процарапывается, а потом происходит раскрашивание.
Ведь Андрей Рублев тоже никаких икон не писал и не рисовал. Андрей Рублев рисовать не мог, не умел. Если бы он попытался что-нибудь нарисовать, то, вероятно, у него получилось бы то же самое, что получилось у Остапа Бендера, когда он изображал сеятеля. Просто не было никаких школ, которые учили бы мастерству рисунка. Он умел только раскрашивать по предложенному канону. И всегда на иконах остаются вот эти вот, грубо говоря, черточки, под определенным углом хорошо видны эти росчерки, эти процарапки, которые очень хорошо видны под определенным углом под краской.




О. Журавлева― Простите, но тогда уж спрошу: а кто ж процарапывал-то ему, если он раскрашивал? Кто-то значит все-таки умел что-то?
А. Невзоров - Ничего подобного, есть такая штука, это называется византийский лицевой свод или иконописный подлинник, такая огромная здоровенная книжара, которая тогда тоже была, которая завозилась тогда из Византии, и затем она использовалась как трафарет. Это либо, если лист инфолио соответствовал размеру иконы, то тогда просто лист накладывался на левкас, затем прокалывалось множество дырочек по имеющемуся трафарету, а потом брался мешочек с угольной пылью и набивался в эти дырочки по принципу татуировки, набивался угольный такой рисуночек, который уже потом надо было раскрашивать. Нельзя было добавить ничего от себя.
О. Журавлева― Потому – канон.
А. Невзоров― Да.
О. Журавлева― Александр Глебович, вас уже рвут на части за Андрея Рублева. Тем более, что у него как раз наиболее точно атрибутированные фрески, а не иконы.
А. Невзоров― Я не знаю, что касается фресок и икон, если мы внимательно посмотрим на то самое изображение, где какие-то существа с дамскими лицами, такими сосископодобными пальцами и криво нарисованной чашкой посередине…
О. Журавлева― Любит искусство…
А. Невзоров― Мы будем вынуждены признать, что скорее всего этот человек не умел рисовать, да и не должен был уметь, потому что на тот момент никаких школ не было. А что касается фресок…
О. Журавлева― А Феофан Грек, с которым совместно он это делал?
А. Невзоров― Делалось на глазок масштабирование, и таким образом достигался эффект, но это опять-таки было очень строгим соблюдением следованиям канона, это опять-таки было раскрашивание, а не в малейшей степени…
О. Журавлева― Но от канонов-то, говорят, он как раз и отходил, и этим-то и славен.
А. Невзоров― Нет, вы плохо знаете, друг мой Оля, извините за это хамство, но вы немножко слабо знаете вопрос, потому что единственное, на что он решился, это, по-моему, на омофоре одного из так называемых ангелов начертить две полосочки, а не одну. Я имею в виду кантик. А во всем остальном – это слепое подражание, слепое следование канону, да и не мог он сделать по-другому, его немедленно бы просто забили бы или сожгли.
(Полностью здесь, но мне остальное не интересно)

Вы скажете – да разве можно вообще такое в руки брать, это же последнее, преисподнее дно выгребной ямы.
Оно-то да (хотя кто-то же слушает).
Но в этом сивом бреде товарища, чей роман с христианством уже закончился хлопнув дверью, есть
два достопримечательных пункта.

1.
Эта галиматья  о христианском сакральном искусстве не содержит ровно ничего такого, что Невзоров выдумал бы сам или вычитал бы в какой-то грязной атеистической книжке. Всему, что он несёт, его научили именно в церковной среде. Это тот же самый дайджест из «богословия иконы» Успенского-Флоренского-Озолина-Языковой, который составляет основу знаний о восточнохристианской иконе в ширнармассах – как восточных, так и западных. Этому учат в семинариях, это возвещают с амвонов, про это пишут в книжках и православном тырнете. Только у Невзорова этот текст идёт со знаком «минус»: посмотрите на это тупое отмороженное стадо, а у «богословов иконы» - со знаком «плюс»: у нас, православных, всё не так, как у внешних, в этом-то и состоит святость. Вот точно такую же адскую смесь культурных помоев способен вылить на голову профессионального искусствоведа, историка или филолога любой среднестатистический батёк, которому померещится колебание устоев и выдергивание скреп в любом самомалейшем замечании, бросающем тень на учение обыконе-фканоне.
Т.е. не только способен, но и выливает, стоит лишь палец ему показать.


И очень знаменательно, что А. Н. свой роман с христианством свернул, но все богословоиконные помои в галаве своей сохранил в неприкосновенности.
Не просто знаменательно, а даже, сказала бы я, естественно.



2.
А. Н. элегантно признается в том, что он не любит русскую средневековую живопись. Он открытым текстом называет те пальчики – сосископодобными, те личики – женообразными, посудку – кривой. Хорошо, что в мозгах у него застряла лишь «Троица» Рублёва и, мож, какое-то приблизительное стилистическое облако Московской школы 15-16 вв. Этот поствизантийский провинциальный маньеризм, недозрелый, хотя и поздний, все же отличается известной нежностью и приятством. Страшно подумать, чего бы наговорил Невзоров, если бы у него в галаве по клику «икона» выскакивали, скажем, досочки северных писем или тяжкий, заматоревший в грехах своих русский маньеризм 17-18 вв.

Сим признанием ещё раз подтверждается очевидное – наши современники простого звания-воспитания (все равно, церковные они или нецерковные) средневекового искусства не любят и не понимают. Они все воспитаны на фотографии, на кинишке, на живописи академической школы пошиба Шилова-Глазунова-Васильева, и на слатенькой мультяшной графике. На жвачке образной, на фаст-фуде они воспитаны. Усилия средневековых христианских художников, пробивавшихся к образу Богочеловека сквозь ограниченность художественных средств той или иной локальной школы, непонятны и неинтересны такому простому пиплу. Это ведь действительно нелегко – прощать художнику то, чего он в услових своего пространственно-временного кокона ещё не умел, и ценить то, чему уже успел научиться. Люди малограмотные, незнакомые с историей христианского образа, будь то афеи или воцерковленные, миряне или клирики – все они равно не умеют читать эти «тексты» на чужих и/или древних языках. Они могут только привыкнуть, принюхаться, притерпеться к какому-то из этих языков и условно считать его своим (в действительности продолжая любить только синематограф) – но зато уж к чужим они считают себя в праве выражать звериную ненависть.

Эта искренняя ненависть к чужому безобразному + насильно, по обязанности «возгреваемая» любовь к безобразному нашенскому и есть подлинная духовная база «богословия иконы» (и не только его, ах, и не только его!).

Невзоров, собственно, сбросил с себя оковы, наложенные на него православием, и признался, что лишь вынуждал себя любить, а на самом деле – не любил. Плакал и кололся, но продолжал жевать кактус – но теперь бросил! Прозрел.


А сколько, сколько ещё осталось жующих.
Tags: l'éducation mystique, культур-мультур, лечебница шарантон, махровое, метаморфозы, фканоне
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 99 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →